Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

class="p1">Лев Николаевич взял двадцатипятирублевую ассигнацию, зажег от свечи и начал светить по полу – помогает найти золотой.

Смотрит гость под столом на хозяина.

А у хозяина борода седая, брови мохнатые, и смеются седые молодые гусарские глаза.

Нет сейчас Льва Николаевича.

Издают его собрание сочинений в коленкоровых переплетах, будет сто томов. Начали с самой скучной книги «Круга чтений».

Дневники, пусть даже перемаранные, перечерканные людьми, которые хотели вырвать из них свои обиды, отреченные главы, издаются неохотно.

Нет Льва Николаевича, – зажег бы он «Войну и мир», посветил бы, показал, как надо работать над «Кругом чтения».

Толстой стремился изменить свою жизнь. Он передал в собственность семье свои прежде написанные вещи, ей же отдал имение. Он отдал гонорар за «Воскресение» духоборам.

Но старая жизнь держала его крепко.

Есть у Жюля Верна рассказ о том, что люди летали на Луну. Ядро, в котором они летели, имело свою массу. Путешественники выкидывали за окно пустые бутылки, выкинули дохлую собаку.

Притянутые к ядру, как спутник к Земле, летели вместе с ядром выброшенные из него вещи.

Семья, привычки, лакеи в перчатках, жена, которая вместе с Толстым не переживала его пути, весь мир отношений, от которых отказался Толстой, притянутый его славой, его внутренним богатством, авторскими правами, родством, любовью, летели сквозь мир рядом с ним.

Он был пленником выброшенных им вещей. Отдача имения была не игрой. В своем доме он получал свежее белье под расписку, не иначе как против сданного грязного; он не имел права отдать рукопись для печати не через жену; каждое слово «Воскресения» было обсуждено женою с ненавистью. Она же переделывала рукопись «Крейцеровой сонаты».

Ученики поняли у него только нехитрое уменье подлезать под барьеры. Его ирония к вере, его отношение к собственной вере как к предрассудку, равному предрассудку о том, что подштанники, надетые навыворот, принесут несчастье, не принимались. Из Толстого делали попа новой веры, попа по призванью. Его реализм не мог быть полным. В этом мире полета с выброшенными вещами была двойственность.

С одной стороны, самый трезвый реализм, срывание всех и всяческих масок; – с другой стороны, проповедь одной из самых гнусных вещей, какие только есть на свете, именно: религии, стремление поставить на место попов по казенной должности попов по нравственному убеждению, т. е. культивирование самой утонченной и потому особенно омерзительной поповщины… (Ленин, т. XII, стр. 332).

Вокруг него шелестели, проверяя его дневники, ему устраивали сцены за то, что он не то пишет, его поправляли со всех сторон, дверь комнаты своей он не имел права запирать.

Он носил дневники в сапоге и все-таки не мог уберечь их от контроля.

Его домашние хотели от Толстого, чтобы он был либералом, как они, чтобы он отрицал не так много и умер бы, не оставив завещания, лишающего близких богатства.

Ночью Толстой убежал из своего дома в мир, которого уже не было. В новом мире, с телеграфами, железными дорогами, автомобилями, убежать было нельзя. Телеграфисты, репортеры, жандармы и наследники отыскали Толстого в одном месте, он поехал дальше, заболел, его сняли со станции Астапово.

Машинисты не гудели на паровозах, чтобы не потревожить последних дней Толстого. Журналисты торопились первыми сообщить о его смерти.

Члены Святейшего синода приехали на станцию в отдельных вагонах, ждали, что, может быть, Толстой, которого они отлучили, вспомнит перед смертью, что он граф и офицер, и примирится с ними.

Жена, которая прожила с ним пятьдесят лет, которая знала в нем самое худшее, которая любила его, которая соперничала с ним каждый день, не простила ему ни славы, ни богатства, ни отказа от богатства, ни измен, ни памяти об изменах, ни того, что она прожила всю жизнь при нем женою. Жена приезжала еще раз поговорить и поспорить с ним.

Ученики стояли около его постели и следили, чтобы он умер правильно, умер учителем их веры.

Толстого похоронили в лесу. Имением его долго торговали. В Ясной Поляне хотели сделать гостиницу мирового значения.

О Маяковском

I

Кюхельбекер про одни воспоминания говорил: «Но теперь и об воспоминании этом во мне осталось одно воспоминание».

Хорошо вспоминал Лев Толстой, но и у него есть воспоминания о воспоминаниях.

Начну с того, что видел недавно, когда поехал вспоминать.

Горы стоят, покрытые серой травой, очень ранняя весна. Деревья стоят, окутанные роями цветов.

Дымом цветов покрыты рощи. На красной земле лежат красные, еще обнаженные виноградные лозы, на них листья, я знаю, что это листья, но они сложены, как крылья.

Там, дальше, на перевале лежит снег, и видно, что он не растает, а ближе, на склонах горы, горит что-то, негромко и невесело. Село лежит по обе стороны дороги.

Река делает в этом месте крутой поворот, зажимая невысокий мысок.

На широких дворах с мелкой плотной зеленой травою ходят индюки. Стучит мельница, вода сбегает от нее в реку, втыкаясь крутой струей в речные рубленые крутые волны.

Дом из коричневых, толстых брусьев, окна на доме, сверху некруто заостренные.

Дом стоит на высоких кирпичных столбах, над домом цветет черешня, за черешней горы идут к перевалу.

Маяковский родился здесь, в маленькой проходной комнате, рядом с канцелярией отца-лесничего.

Рядом с домом родник выбивается из маленького, обложенного камнями бассейна. Тут же рядом горлышки вкопанных в землю больших кувшинов для вина.

Спуск к реке, у реки деревья, река, как овчина, мохнатая, взболтанная, шумящая, полная пенистым воздухом, принесенным с гор, и горной весенней мутью.

Отец Маяковского был человеком, не пускавшим корней.

Про деда Маяковского рассказывают, я не знаю, правда ли это, что он жил в Ахалцихе не то писарем, не то управляющим канцелярией, бездомным, потерявшим связь с далекой родиной человеком.

Он не брал взяток, но вешал на чинару кружку, куда совали деньги люди, желавшие сделать ему подарок, и на эти деньги раз в год он давал пир всем просителям. На пире он был хозяином.

И это все, что про него рассказывают в городе.

В 1872 году к педагогическому совету кутаисской гимназии обратился с прошением ученик четвертого класса Владимир Константинович Маяковский. Он писал:

Отец мой, обремененный семейством, состоящим из семи душ, крайне беден и едва в состоянии доставить нам дневное пропитание. Прошу милостивого распоряжения совета об освобождении меня, по крайней бедности, от взноса платы за правоучение.

Владимир Константинович гимназии так и не кончил, долго жил в Багдади казенным лесничим. Вспоминают о нем часто и хорошо.

Большое, высокое, синее небо перекинуто широко над Багдади; небо это Маяковским не воспето, но долг перед этим небом он помнил, правильно называя небо это небесами.

В доме, где родился Маяковский, живут люди, с которыми он вместе рос, люди эти не стары.

На повороте реки стоит турецкая крепость, сложенная сухой кладкой из круглых камней. В крепости дом, стоит он на полуострове.

У дороги лавки – духаны, занятые сейчас под учреждения. Раньше сюда ходил маленький дилижанс, раскрашенный не то зеленой, не то голубою краской, – я еще видел его в Кутаиси.

Дорога из Багдади в Кутаиси идет через реку паромом, идет дубовыми рощами.

Кутаиси весной прекрасен. Какие-то деревья цветут розовыми, теснящимися к веткам цветами, дома покрыты голубою пеной цветущих кустов, кажется глициний. Будто кипятили