Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

class="p1">Это не берсовские комнаты. Это даже не комната начала нашего века. Это комната Льва Николаевича Толстого.

В соседней комнате висит его тулуп, стариковские галоши и зонтик с рукояткой, как у лопаты.

Великая история России.

Про современное ему офицерство писал Лев Николаевич Толстой, что барьер старой военной доблести так высок, что под него теперь подлезают.

О старой доблести, о том, что не морозы победили Наполеона, писана «Война и мир».

Левин, он же Лёвин, он же Лев Толстой, жил в своей усадьбе, совсем не богатой.

У него, мужа Софьи Андреевны Берс, брата своих братьев, отца своих детей, именье в Самаре, на башкирских землях.

Приносит доход.

У него, Льва Николаевича Толстого, писателя, на душе неуютно. Он знает, что «у нас теперь все переворотилось и только укладывается». То, что переворотилось, он знает. Это старый порядок.

То, что укладывается, это смутно.

Берс, Москва вокруг, керосин в углу, велосипед, провода над Ясной Поляной, автомобили с прямыми рулями, совершающие необыкновенный пробег по старому шоссе из Москвы в Петербург, банки, купоны изменяют жизнь.

Прежде для Льва Николаевича история была неподвижна.

Так он хотел начать роман о Петре, с описания неизменяющегося пейзажа России.

Лев Николаевич писал «Войну и мир».

Это книга о России, которая сумела отбиться от врагов.

Это книга о войне во имя мира и древней военной доблести.

Это книга противонаполеоновская.

Гоголь изображал Чичикова с наполеоновской белизной кожи, с наполеоновским круглым подбородком; полицмейстер, который служил в кампании 12‑го года и лично видел Наполеона, так же как чиновники, которые Наполеона не видели, считал, что Чичиков на Наполеона похож.

Чичиков, как Наполеон у Толстого, чистоплотен и обтирается одеколоном.

Наполеон – враг Толстого.

Гоголь хотел бы поверить в Чичикова, в возможность его воскресения, он хотел бы поверить, что Чичиков способен к мечте.

Видно, так уж бывает на свете; видно, и Чичиковы на несколько минут жизни обращаются в поэтов; но слово «поэт» будет уж слишком.

Наполеон у Толстого лишен всякой поэтичности. Это толстый человек, на котором хорошо сидят брюки, который хорошо выбрит.

Про Чичикова Толстой не думал, хотя он вместе с Берсом приобретал уже в зрелом возрасте именье, если не в Херсонской, так в Самарской губернии.

Но чичиковская дорога, чичиковское счастье, которое по-иному называется счастьем мистера Пиквика, ему не пришлось по душе.

Молодость свою он прожил юнкером, в молодости идеалом у него были не только люди, которые умеют хорошо кланяться и танцевать, но и казак Ерошка.

В старости искал он дорогу через прошлое в будущее.

А прошлое в нем жило, и он его еще не разлюбил.

Прошлое идет вместе с молодостью, ее не разлюбишь.

Толстой знал, что мысль о том, что социальная революция может произойти, неверна.

Верна другая мысль – она не может не произойти.

И Чичиков об этом знал.

В странной форме, но знал. Знал об этом и откупщик, но записать это нельзя и понять нельзя.

В то время, когда Чичиков скупал мертвые души и хотел ими колонизировать херсонское поместье, в то время, когда он подделывал завещание, был в губернии голод.

Муразов, откупщик-миллионщик, говорил:

Скажу вам, что мужичков люблю оттого, может быть, что я и сам из мужиков. Но дело в том, что завелось меж ними много всякой мерзости. Раскольники там и всякие-с бродяги смущают их, иные и против властей их восстановляют, а если человек притеснен, так он легко восстает. Что ж, будто трудно подстрекнуть человека, который, точно, терпит. Да дело в том, что не снизу должна начинаться расправа. Дело плохо, когда пойдут на кулаки: уж тут никакого толку не будет – только ворам пожива.

Что тут делать? Хлебопашеством заниматься? Так предлагает Скудронжогло. По его мнению, хлебопашество всего законнее.

И Чичиков согласен на это.

Он готов в Херсонской губернии пахать землю мертвыми душами, а если не мертвыми, то крепостными. А не крепостными, так наемными.

И не получается в России из Чичикова ни Наполеона, ни Скудронжогло. Не выходит из него добродетельный человек.

И Лев Николаевич пропускает Чичикова и не идет в партию кадетов. Хорошая либеральная чичиковская партия. Она все время тянет его к себе, уговаривает печатать статьи против смертной казни.

У Льва Николаевича нет этого благоразумия.

Он в собственном доме чужой и знает другое, знает, что хотя и поставили чеченцев-стражников на границах Ясной Поляны, хоть и дерутся эти чеченцы нагайками, но ничего из этого не выйдет и не должно выйти.

От иронического отношения к сегодняшнему дню у Льва Николаевича иногда бывают шутки.

А дело серьезное. Он сам пленник своей семьи.

То, что он писал, – это не книги, а состояние.

И у жены в приходо-расходной книжке записано, что с книг в год получено, положим, тринадцать тысяч, с самарского именья – две тысячи, а с масла – двести рублей, да еще сданы комнаты студентам в Хамовниках.

И вот стерегут право на издание книг так, как надо стеречь масло.

И Ванечка, если бы он жил, тоже спросил бы деньги.

Так и попал человек между прошлым и будущим и совсем был несчастлив.

В тихой комнате, в углу дома на Хамовниках, вероятно, было и счастье, такое счастье имел Пушкин за письменным столом.

Труд Пушкина, Толстого, Маяковского, авторский труд, труд вдохновенный – это и есть настоящий человеческий труд, не раздробленный на куски, не умерщвленный.

Качество такого труда завоевывается всем человеческим трудом у нас. Это не приобретение Чичикова или даже Скудронжогло.

О Льве Николаевиче так много писали, его так много рисовали, что он, рассказывают, подходил к зеркалу, смотрел на себя печально и говорил вопросительно:

– Лев Николаевич?

И потом уверенней:

– А ведь похож.

Трудно человеку. Два пуда писем в день получал. Был он как будто везде. Трудно было ему сообразить, что это вот он, он сам, идет по лесу, неустроенный, седобородый, поссорившись с женой.

Это у него яблочный сад на две тысячи корней.

Именно он проиграл в карты на снос дом отцов, живет во флигеле. А въезд как будто в настоящее именье. Но ведь дослужился в литературе до генеральского чина – отыгрался.

И все вырывался он из времени в будущее, любя прошлое.

Счастливый человек.

Вот он пишет на маленьком кресле, в кабинете, где раньше держали окорока, вот диван, на котором он родился.

От окороков на стене крючья, – хорошо бы не повеситься.

Сколько ни крути, и как ни живи, и как ни пиши – нужно умирать. А все еще хочется убежать в Америку, вылезти в окно. Начать жизнь сначала.

Жизнь не прерывается, не прекращается. Все еще ревнуешь, все любишь, все хочешь лучше писать. И другие пишут иначе. И тот проигрыш не отыграл, и сердце жаждет.

С седой бородой, по саду, в рубашке мужика, босиком ходит под яблонями человек молодой, как юнкер, и седобородый.

Мне рассказывал про Льва Николаевича Толстого старик Репин, замечательный старик: умер, рисуя «Гопак». Жил без прислуги, с круглым, неудобным, вращающимся столом, с надписью на самоваре – «кипяток».

Илья Ефимович писал Толстого; вероятно, тот самый портрет – босиком под яблоней.

Как-то вечером сели играть в карты. Сперва играли без денег, потом на деньги, потом покрупней и дошли до золота.

Ночь. Играют. Лакеи свечи меняют, карты подают.

Был гусарский обычай, что, если во время игры упадет золотой на пол, подбирать нельзя – это добыча лакеев. Их выигрыш.

Партнер Льва Николаевича уронил золотой на пол и начал шарить.

Сам Лев Николаевич, человек в деньгах аккуратный по-старинному, в письме Страхову пишет: «Рубль тридцать будет за мной». Но тут игра, тут свечи.