Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

class="p1">Уже тогда многое видел Лев Николаевич противоречивого в настоящем.

Он видел уже будущее.

Уже прославленным человеком женился Толстой на Софье Андреевне Берс, семнадцатилетней дочери красавца доктора-немца.

В «Анне Карениной» есть описание того, как Левин видит, что на его балконе варят варенье не по левинскому, а по чужому способу, так, как варили в доме жены.

По дороге к Новодевичьему монастырю стоит сейчас большое здание Военной академии, украшенное тяжелым каменным танком.

Влево идет переулок, узкий, обставленный невысокими и немолодыми домами.

Там стоят старые фабрики с высокими хохлатыми трубами.

За деревянной резной изгородью виден небольшой двухэтажный дом.

За домом сад, перед домом двор с флигелями в углах.

Войдите в дом. Пол передней покрыт сукном.

Влево каморка, покрашенная желтой краской, надпись «керосин».

Вы попали в городской дом Льва Николаевича Толстого в Хамовниках.

В передней стоит тогдашняя новость – велосипед, подаренный Льву Николаевичу Толстому каким-то обществом, кажется обществом любителей велосипедной езды.

Керосин хранится в углу как нечто опасное.

К месту, где хранится керосин, вероятно, относились как к пороховому погребу. Вы попали в конец прошлого столетия.

Улицы города тогда были мощены булыжником. Они гремели так, как гремит железо о камень.

На немногих улицах были торцы. Там жили богатые люди.

Иногда по торцам еще набрасывали солому. Это значило, что в доме умирал какой-нибудь богач, или генерал, или человек, притворяющийся богачом и могущий стать генералом.

Они любили умирать тихо.

Конка ходила из центра города на дачу.

Уже рубили сады и ставили плотно друг к другу каменные, по-тогдашнему высокие, четырехэтажные дома.

Телефонов у нас в домах еще не было, электрического освещения тоже не было. Только что появился керосин, на него еще удивлялись, потому что недавно ввели круглую горелку.

На углах домов стояли газетчики. Газетчики продают газеты с бокастыми ломаными буквами на заглавиях и выпуски уголовных романов.

Рядом с газетчиками стоят старые люди в фуражках с красным околышем.

На околышах медная пластинка с надписью «посыльный».

«Посыльному» дают порученье отнести записку или вещь куда-нибудь далеко.

Мы задержались в передней Толстого.

Из передней пройдем в столовую.

Столовая очень знакомая, с фарфоровым сервизом на столе.

За столовой скромная спальня, две кровати за ширмой.

На кровати Льва Николаевича Толстого гарусное одеяло, связанное его женой.

На столе Льва Николаевича «Петербургская газета» с бокастыми буквами, «Сын отечества», журнал «Ребус».

У окна маленький рабочий стол Софьи Андреевны.

Рядом спальня младшего сына, Ванечки.

Ванечка умер маленьким.

Должен он был связать накрепко жизнь Льва Николаевича с Софьей Андреевной. Умер, и жизнь совсем раскололась.

В комнате детская кровать, вещи маленького мальчика, скучные игрушки, тетрадь для рисования.

Остановленная жизнь.

На окошке очень маленькая клетка для чижика.

Ванечка жил, вероятно, неплохо, но дети того времени жили скучно, хотя и уютно. Здесь мог петь сверчок – сад рядом.

Я – Ванин ровесник, он немного меня старше.

Помню Петербург.

Город такой большой, что бабушка моя, Анна Севастьяновна, жившая в Смольном в доме садовника за каменной стеной, рядом с яблоней, подрезанной так, чтобы не бил ее северный ветер, дующий из‑за стены, бабушка эта так и не съездила в Галерную гавань. А собиралась она восемьдесят два года, но гавань очень далеко.

В квартирах лампы горят в одной-двух комнатах, освещая круглые ножки столов, низкую мягкую мебель, крашеный пол, а вверху темно.

Комнаты темные, и тьма в них будет с утра до вечера.

В те времена окна замерзали толстым слоем.

А за окнами проходили люди, иногда даже солдаты с трубами, играли, их было слышно, но не видно.

Я жил на улице, мимо которой шла дорога на кладбище.

Покойников возили на дрогах, под балдахином, не всех, конечно. Лошадей под уздцы вели люди в белом.

А впереди еще шел человек и бросал лапки елей.

Детская была очень большая. Четыре постели, окно в углу, стены длинные, а окно только одно.

Перед окном бревно поперек. На бревне летом сидят голуби. Куда девались голуби зимой – не знаю.

Окно детской было во двор. Бревно осталось потому, что когда-то здесь был балкон.

Стены покрашены были масляной краской. У стены четыре детских кровати с тонкими полосатыми шерстяными одеялами.

В темном углу большая круглая железная печка. Она не совсем придвинута к стене, и за нее можно забрасывать вещи.

У самого низа печи коробка из-под мыла. В коробке два цыпленка. Они живые, но очень бледные, у них рахит.

Мне сказал кто-то, что они выздоровеют, если им дать резаную бумагу.

Цыплята ходили, стучали по полу носами и таскали за собой длинные полосы резаной бумаги.

Раз в доме жили утята. Мама их мыла в большой медной ванне с мылом, но утята вымерли.

На единственном окне фарфоровая тарелка. В тарелке мох и бледный куст земляники.

Солнца нет.

На стене портрет деда-садовника. У деда плотно сжатые губы, руки на коленях. Он сидит, за ним стоят дочери и жена, та самая бабушка.

Летом была дача в Юкках. Помню, что рядом играли в кегельбане. Помню и тяжелый шум деревянного шара, катящегося к кеглям по доскам. А как это выглядело – не помню.

Знаю, что внизу, под горою, было озеро. Помню, как спускается гора к озеру, растут сосны, откинувшись назад.

Озера в памяти нет.

Я ушел недалеко.

Не приходится считать себя современником Льва Николаевича. У него была другая жизнь.

Ванечкину жизнь я понимаю.

В доме Льва Николаевича варили варенье Берсы обычным городским способом.

И комнаты студентам сдавали во флигелях.

Лев Николаевич Берсов не очень любил.

Раз написал Лев Львович роман или повесть, принес к отцу, сдал вечером и, вероятно, всю ночь не спал.

Утром вышел Лев Николаевич. Было дело в Ясной Поляне.

Сел Лев Николаевич за стол, положил на стол книжку сына, на книжку носовой платок.

Пили чай под какими-нибудь замечательными липами.

– Ну как, папа? – спросил Лев Львович.

– Очень хорошо, – сказал Лев Николаевич. – Вы все, Берсы, очень талантливы.

Берсы действительно талантливы. Софья Андреевна неплохо писала.

Берсы люди своего времени, люди без песни. Лев Николаевич человек прошлого и будущего.

Во второй этаж ведет лестница с перилами, обитыми красной материей.

За небольшой передней гостиная, небогато обставленная, длинный коричневый рояль, на стенах знакомые керосиновые лампы с абажурами в виде матовых шаров.

Стол. На столе счета на крымское вино и фрукты. Вероятно, здесь ужинали, когда были большие вечера.

Стены оклеены старинными обоями.

Это зал.

Рядом гостиная. Это берсовская гостиная. Уютно, очень много портретов, портреты толстовские по-берсовски повешены. Оттоманка покрыта поддельной турецкой тканью, над оттоманкой длинное, очень узкое зеркало.

Если вернуться в переднюю, оклеенную обоями под мрамор, и из передней спуститься на несколько ступеней, то попадешь в черный, узкий коридор. Его звали катакомбами.

Слева комнаты служащих. Тут жила экономка, портниха, камердинер. Маленькие светлые комнаты, на каждого человека кровать.

У экономки и портнихи стол, на столе швейная машинка.

Чай пили они с краю.

У камердинера кровать, стол, очень маленькая печка в углу, полотенце. Камера, а не жилье.

В самом углу дома две комнаты Льва Николаевича Толстого.

В первой умывальник, верстак для работы сапожника, стульчак.

Вторая комната – угловая.

Очень удобная, очень простая клеенчатая мебель. Письменный стол, перед письменным столом венский стул с подрезанными ножками. Около печки дубовая стойка вроде раскидного аналоя, на тот случай, когда устанешь сидеть и можно работать стоя.

Очень низкий потолок. Четыре маленьких окна в сад.

Тихо и можно работать.