Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

У великого человека много скрытой теплоты будущего.

У великого человека в старом мире не сходились концы с концами.

Мы много думаем сейчас о народной песне, но о народной песне думали и наши предшественники.

Радищев писал:

Лошади меня мчат; извозчик мой затянул песню, по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого. – На сем музыкальном расположении народного уха умей учреждать бразды правления. В них найдешь образование души нашего народа.

О тройке, о песне писали давно.

Была противоположность между великим русским народом и русским государством. Радищев писал:

Бурлак, идущий в кабак, повеся голову, и возвращающийся обагренный кровью от оплеух, многое может решить доселе гадательное в истории Российской.

Пушкин писал:

От ямщика до первого поэта

Мы все поем уныло. Грустный вой

Песнь русская…

И одновременно Пушкин говорил о том, что будущность русского стиха в народной песне. Гоголь писал:

Ничто не может быть сильнее народной музыки, если только народ имел поэтическое расположение, разнообразие и деятельность жизни; если натиски насилий и непреодолимых вечных препятствий не давали ему ни на минуту уснуть и вынуждали из него жалобы и если эти жалобы не могли иначе и нигде выразиться, как только в его песнях.

Мысль народной песни – дыханье ее родило то, что мы называем лирическими отступлениями в «Мертвых душах». Гоголь говорил:

Это просто нескладное выражение истинного чувства. Мне и доныне кажется то же. Я до сих пор не могу выносить тех заунывных, раздирающих звуков нашей песни, которая стремится по всем беспредельным русским пространствам. Звуки эти вьются около моего сердца, и я даже дивлюсь, почему каждый не ощущает в себе того же. Кому при взгляде на эти пустынные, доселе незаселенные и бесприютные пространства не чувствуется тоска, кому в заунывных звуках нашей песни не слышатся болезненные упреки ему самому, именно ему самому, тот или уже весь исполнил свой долг, как следует, или же он нерусской в душе. Разберем дело, как оно есть. Вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещения европейского, дал в руки нам все средства и орудия для дела, и до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома, не под родною нашею крышею, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от России не радушным, родным приемом братьев, но какою-то холодною, занесенной вьюгой почтовой станцией, где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: «Нет лошадей!» Отчего это? Кто виноват?

Гоголь писал о русской отсталости, о мертвых душах и о противоречии между песней великого народа и странной почтовой станцией без лошадей.

Поверить в деловых людей?

В Чичикова, или в Муразова, или в Штольца, или в другого немца, Германа, который добивался у старой графини с пистолетом в руках счастья.

Как будто бы Чичиков, остепенившись, должен завести себе настоящее именье с живыми мужиками, Чичикову может стать уютно. Гоголь описывает, как остановился Чичиков у Костанжогло. Пытался Гоголь поэтизировать Костанжогло и отношение Чичикова к нему.

О настроении Чичикова Гоголь говорит диккенсовскими словами.

Когда потом поместились они все в уютной комнатке, озаренной свечками, насупротив балкона и стеклянной двери в сад, и глядели к ним оттоле звезды, блиставшие над вершинами заснувшего сада, – Чичикову сделалось так приютно, как не бывало давно: точно как бы после долгих странствий приняла уже его родная крыша и, по совершении всего, он уже получил все желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: «довольно!» Такое обаятельное расположение навел ему на душу разумный разговор гостеприимного хозяина. Есть для всякого человека такие речи, которые как бы ближе и родственней ему других речей. И часто неожиданно в глухом, забытом захолустьи, на безлюдьи безлюдном встретишь человека, которого греющая беседа заставит позабыть тебя и бездорожье дороги, и бесприютность ночлегов, и беспутность современного шума, и лживость обманов, обманывающих человека. И живо врежется, раз навсегда и навеки, проведенный таким образом вечер, и все удержит верная память: и кто соприсутствовал, и кто на каком месте сидел, и что было в руках его, – стены, углы и всякую безделушку.

Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта милая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выражение, воцарившееся в лице умного хозяина, но даже и рисунок обоев… и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «полно, не мучь его», и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, глядевшая к ним оттоле, облокотясь на вершины дерев, осыпанная звездами, оглашенная соловьями, громкопевно высвистывавшими из глубины зеленолиственных чащей.

Все это очень хорошо для Чичикова.

У Чехова такое счастье описано в рассказе «Крыжовник».

Русский писатель не верил в диккенсовского «Сверчка на печи», диккенсовский сверчок – выдумка кукольного мастера Калеба.

Тот мастер имел слепую дочку.

Дочери он пересказал всю горькую жизнь как сладкую.

Главное – хозяин был описан таким милым шутником, что слепая в него влюбилась.

В последних строках «Сверчка» Диккенс почти прямо сам себя называет «Кукольных дел мастером».

Часто хотел успокоиться писатель на сверчках и на светлоглазых куклах.

Не мог успокоиться Гоголь.

Песня Пушкина и Радищева беспокоила его.

Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! Чего же ты хочешь от меня?

Гоголь никак не мог поверить в добродетельного человека.

На Западе увлекались героями, которые по-наполеоновски побеждали жизнь.

Наполеон становится героем послереволюционной Европы.

Чичиков описан Гоголем подробно.

Небольшой рост, щеки необыкновенной мягкости и белизны, круглый подбородок. Знакомый профиль! Чичиков не только в восприятии чиновников похож на Наполеона.

Зато Чичиков ничего не понимает в русской истории и в разговор о том, что народ оказался победителем в 12‑м году, вставил неудачную фразу о том, что в 12‑м году были большие морозы.

Лев Николаевич Толстой, великий писатель русского народа, глубоким стариком бредил в Крыму в часы, когда думали, что он уже умирает. Он бредил: «Севастополь горит».

Лев Николаевич Толстой глубоким стариком наяву плакал, узнав о том, что взят Порт-Артур.

Молодой Толстой в «Севастопольских рассказах» писал о солдатах:

То, что они делают, делают они так просто, так малонапряженно… что вы убеждены, что они еще могут сделать во сто раз больше… они все могут сделать. Вы понимаете, что чувство, которое заставляет работать их, не есть то чувство мелочности, тщеславия, забывчивости, которое испытали мы сами, но какое-нибудь другое чувство, более властное, которое сделало из них людей, спокойно живущих под ядрами, при ста случайностях смерти вместо одной, которой подвержены все люди, и живущих в этих условиях, среди беспрерывного труда, бдения и грязи. Из-за креста, из‑за звания, из‑за угроз не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина…

В записках, которые Толстой писал в это время для себя, он анализировал солдат. Он писал о солдатах угнетенных и отчаянных.