Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

языка создал его как язык смелый, поэтический.

Рядом с борьбой за поэтический язык идет создание Пушкиным языка прозы.

Часто думают, что пушкинский язык создан в его письмах.

Это очень либеральное представление о литературе.

Искусство развивается революционно.

Первоначально язык пушкинской прозы описателен и связан с допушкинской литературой.

Самое описание опирается на литературные образцы, и это видно хотя бы в прозаических описаниях Крыма.

Краткий пушкинский стиль рождается скорее из плана, чем из письма.

Пушкин записывал планы своих стихов, планы своих произведений. Здесь превратил он прозу в язык мысли.

Пушкинская фраза коротка, но не отрывиста. Переход от фразы к фразе дается через точку с запятой.

Мысль не прерывается на фразе, и плавность стиля достигается скупою целеустремленностью языка.

Пушкин – родоначальник нашей речи. Он создал не только наш поэтический язык, но и язык нашей журналистики. Правда, мы не всегда достойны нашего родоначальника. Предшественник Пушкина, Батюшков, сравнивал русский язык с инструментом нищего, на котором он хочет изобразить из себя виртуоза. Для Тургенева русский язык был уже опорой в минуту сомнения. Он писал:

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние, при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

Этот путь в самосознании народа сделан, а не только начат волей Пушкина.

Выставка в Москве очень хороша. Особенно хороши в ней залы детских рисунков. В ней прекрасно признание народом Пушкина.

Пушкинские повести при его жизни издавались в тираже тысяча двести экземпляров. Сейчас мы имеем восемнадцать с половиной миллионов экземпляров вещей Пушкина на пятидесяти двух языках.

Но выставка – теперь она уже музей – уж очень нарядна, особенно нарядны последние залы. Стены завешаны портретами; кажется, что выставка сделана как иллюстрация к примечаниям Модзалевского.

Как-то раз Пушкин изобразил себя несколько идеализированным в «Египетских ночах». Поэт изображен под именем Чарского. В описании нужно только изменить картину кабинета.

Ремесло и звание поэта вызывало тогда еще улыбку.

Публика заказывала поэту вещи, как блюда для обеда.

Чарский употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя несносное прозвище. Он избегал общества своей братьи литераторов и предпочитал им светских людей, даже самых пустых. Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал самую последнюю моду с робостью и суеверием молодого москвича, в первый раз от роду приехавшего в Петербург. В кабинете его, убранном, как дамская спальня, ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под столами; диван не был обрызган чернилами; не было того беспорядка, который обличает присутствие музы и отсутствие метлы и щетки. Чарский был в отчаянии, если кто-нибудь из светских его друзей заставал его с пером в руках. Трудно поверить, до каких мелочей мог доходить человек, одаренный, впрочем, талантом и душой. Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печеный картофель всевозможным изобретениям французской кухни.

Кабинет Чарского интересен для музея.

Но это не кабинет Пушкина.

Кабинет Пушкина был обрызган чернилами и не был убран, как дамская спальня.

Пушкин ходил среди этой прекрасной мебели, как тогда говорили, которая показана на выставке, но он ею не владел, и не в ней было дело. «Правда» в номере от 13 февраля этого года писала:

Слишком много на выставке пышного великолепия ампира, придворной роскоши, и слишком мало представлен тот мир, которым действительно жил Пушкин в своей кипучей творческой работе. Жизнь Пушкина прошла в основном в ссылках, в вольных и невольных скитаниях по стране, в общении с народом, в горячих литературных боях, в творческом уединении. Она заполнена литературной работой, неустанным трудом. Золоченая оболочка быта окружала поэта только в самые последние годы его жизни, и до чего она была тягостна ему! Вот это главное для познания поэта и раздиравших противоречий его жизни как раз недостаточно показано на выставке.

В уста Татьяны Пушкин вложил слова о томивших его самого постылой мишуре и ветхости маскарада, о своей тоске по полке книг, по бедному жилищу.

Его скитальческая, бездомная и упрямо независимая жизнь могла бы быть лучше выражена даже в музее.

Про эту роскошь маскарада, которую мы видим на выставке, Пушкин писал:

О горе, горе нам! Вы – дети, ты – жена!

Сказал я, ведайте: моя душа полна

Тоской и ужасом; мучительное бремя

Тягчит меня. Идет! Уж близко, близко время:

Наш город пламени и ветрам обречен;

Он в угли и золу вдруг будет обращен.

И мы погибнем все, коль не успеем вскоре

Обресть убежище; а где? О горе, горе!

Того Пушкина, которого мы видели на Сороти, Пушкина, рядом с которым понятен Чапаев, нет на выставке.

Великий писатель носил в себе противоречия своего времени. Он не только рожден эпохой, но и одновременно опережает ее, создавая предпосылки к замене старого новым.

Великий писатель прошлого очень часто бывал непризнан и несчастен.

Образ непонятого пророка и непризнанного гения – обычный образ XVIII и XIX веков.

Писатель создается своим временем, но переживает его, имея в себе элементы будущего.

В судьбе великих писателей важно не то, что их соединяло с их родными и двоюродными братьями, а то, что их сближает с нами.

Уже современники видели в мятежной жизни Пушкина, в его борьбе за радость, в его полноценности черты будущего человека.

Н. В. Гоголь писал в 1832 году:

При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не может назваться национальным; это право решительно принадлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключалось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал все его пространство. Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет…

Не через двести, через сто лет явился новый человек, который почувствовал Пушкина своим современником.

Сто лет тому назад умирал Пушкин.

Друг его Даль сидел над ним, его утешая.

Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно и на слова мои: «Терпеть надо, любезный друг, делать нечего, но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче», – отвечал отрывисто: «Нет, не надо стонать; жена услышит, смешно же, чтобы этот вздор меня пересилил: не хочу».

Недавно умирал мужественный Николай Островский.

– Не стонал ли я?

– Нет, – отвечал доктор.

– Это хорошо. Значит, боль меня не может пересилить.

Пушкин есть явление чрезвычайное и единственное явление русского духа.

Это русский человек сегодняшнего дня, не сдающийся, побеждающий, полноценный, гордый своей родиной и своими силами.

Рассказ о Толстом

Птицы летят с далекого юга к нам на север, когда у нас еще морозы.

Это еще не точно сказано.

Время хранит в себе будущее.

В переохлажденной воде существуют кристаллы льда.

Существует скрытая теплота в воде, перед тем как