Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

class="p1">Она посвящена искусству самодержавия.

Стихи о ней окружали пушкинские стихи в «Библиотеке для чтения».

От ее открытия бежал Пушкин из деревни, ей он противопоставлял свою славу.

Ее надо было бы осветить прожекторами.

Ее надо было бы ввести деталью выставки.

Вокруг окон, открывающих вид на колонну, надо было бы повесить рисунки Монферрана, изображающие, как люди руками подымали ее. Александровская колонна поставлена зимой, цемент для постамента замешен был на спирту.

Ее подымали войска, и рисунки Монферрана напоминают изображения работ фараонов.

Слава Пушкина не должна заключаться в узких комнатах; она освещает широкие поля Псковщины и набережные Невы, шпили над петербургскими зданиями и Медного всадника.

Выставка имени Пушкина слишком музейна для этого имени.

В залах, где выставлено творчество детей, есть замечательные рисунки. Мальчик одиннадцати лет дал акварельный рисунок пушкинской дуэли. Эта вещь по колориту, по композиции совершенно зрела, не знаешь только, как сохранить, как не испортить этого уже готового художника.

Иллюстрации к пушкинским сказкам талантливы чрезвычайно. И здесь, как на берегу Сороти, Пушкин сегодняшний, не музейный.

Обычно думают, что Пушкин нуждается в комментариях. Но Пушкин сам объясняет нам нашу историю. Не его надо объяснять, им надо объяснять наше прошлое.

Последняя квартира Пушкина, на Мойке, сейчас восстановлена. Реставрирован вход.

Теперь мы входим в квартиру Пушкина так, как входил он сам.

Но сама квартира – музей, не квартира. На стенах – книги и цитаты.

Мы попадаем в маленький второстепенный музей. Восстановлен только сам кабинет Пушкина. Поставлены полки, на полках пушкинские книги. Полки выходят к середине комнаты, между полками стоит диван.

Тут же конторка с выдвижными досками, но музейная робость помешала выдвинуть эти доски, положить на них книги для работы.

Музейная робость мешает восстановить пушкинскую обстановку.

И в то же время музей разговорчив: на всех стенах надписи.

В надписях – выжимки, формулы о работе поэта.

Может быть, я неправ, но мне кажется, что все это не может заменить настоящее чтение книг.

III

Московская выставка очень велика.

Жизнь Пушкина развертывается из зала в зал.

Очень хороши залы лицея.

В противоположность ленинградской выставке – московская выставка совершенно не пользуется фотографиями.

Тут все экспонаты – музейные документы.

Царское Село дано в картинах. Картины эти перспективны.

Пушкин описал эти места. Мы вспоминаем стихи:

            …Любимые сады,

Стоят населены чертогами, вратами,

Столпами, башнями, кумирами богов

И славой мраморной, и медными хвалами

Екатерининских орлов.

Первый – классический – период развития Пушкина связан с этой мифологией сада.

Классическая мифология и русская слава, выраженная в символах, широко использованы в пушкинских стихах.

Читатель приходит в музей для того, чтобы лучше узнать Пушкина, им руководят пушкинские стихи.

Выбор вещей на выставке сделан на основе художественного значения вещей.

Хочется здесь иметь и лицейскую комнату Пушкина в макете.

Хочется больше видеть стихов, которые звучали вокруг Пушкина.

В лицейском зале на стене выделены стихи из «Послания к Жуковскому»:

И вы восстаньте же, парнасские жрецы,

Природой и трудом воспитанны певцы

В счастливой ереси и Вкуса и Ученья,

Разите дерзостных друзей непросвещенья.

Эти стихи еще неопытны, но в них есть веселость счастливого и дерзкого спора.

На стенах выставки многокрасочные таблицы, дающие анализ языкового состава пушкинских стихов. Анализ этот внимателен, но упрощен. В нем не принят во внимание жанр стихов. Между тем каждому читателю ясно, что словарь «Памятника» иной, чем словарь «Графа Нулина».

Пушкин – родоначальник русского литературного языка. Но не нужно думать, что Пушкин создал русский литературный язык простым введением в поэзию разговорного языка.

Сам Пушкин говорил, что знать только разговорный язык – это значит совсем не знать языка.

Местоимений «сей» и «оный» избегал Сенковский как архаических.

Пушкин к подобной игре относился иронически.

Вот что писал он об этом в «Современнике»:

Шутки г. Сенковского насчет невинных местоимений сей, сия, сие, оный, оная, оное – не что иное, как шутки. Вольно же публике и даже некоторым писателям принять их за чистую монету. Может ли письменный язык быть совершенно подобным разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть совершенно подобным письменному. Не одни местоимения сей и оный, но и причастия вообще и множество слов необходимых обыкновенно избегаются в разговоре. Мы не говорим: карета, скачущая по мосту, слуга, метущий комнату; мы говорим: которая скачет, который метет и пр., – заменяя выразительную краткость причастия вялым оборотом. Из того еще не следует, что в русском языке причастие должно быть уничтожено. Чем богаче язык выражениями и оборотами, тем лучше для искусного писателя. Письменный язык оживляется поминутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком разговорным – значит не знать языка.

Писать так, как говоришь, – это не норма Пушкина, а норма раннего Карамзина.

Точно так же нужно понять, что такое пушкинская простота и ясность.

Жаров и Алтаузен пишут не очень сложно, но их всерьез нельзя считать пушкинскими учениками.

Пушкинская простота была определенным подвигом, определенной системой, через которую поэт донес свою мысль до читателя.

Враг Пушкина В. Н. Олин в «Карманной книжке для любителей русской старины и словесности на 1829 год» напечатал анонимную статью о «Цыганах».

Критик пишет, что первоначально «Цыгане» показались ему произведением

безобразным – даже уродливым. Впрочем, я не скоро решился поверить себе, прочитал еще со вниманием несколько раз: и следствием последнего чтения было удовольствие, более чем особенное. В чем же заключается сия тайна? В некотором роде перифразиса; или, лучше сказать, в резком и кратком очерке, под покровом таинственным, но полупрозрачным, в изображении одного следствия, при упущении причины или самого действия, и сему подобное. Средство сие, в особенности, производит сильный эффект в каком-нибудь месте трагическом или при описании таких обстоятельств, развязка коих приближается уже к концу, и неизвестность или полунеизвестность которой приводит сердце, так сказать, <в> биение учащенное.

И Пушкин, и Маяковский требуют для понимания некоторого усилия, но это усилие вознаграждается.

Они создают новый метод передачи действительности. Их способ писания прост потому, что он не может быть заменен более простым способом и равным по действию.

Журналы долго преследовали гения.

Он казался им одновременно слишком сложным и слишком простым.

В витрине лежит журнал, в котором курсивом обозначены неудачные, по мнению рецензента, выражения Пушкина в «Евгении Онегине». Вот они:

Синея блещут небеса,

Еще прозрачные, леса

Как будто пухом зеленеют.

Для одного рецензента Пушкин банален, для другого – он слишком изыскан.

Рецензент заявляет, что пушкинские прилагательные должны называться не прилагательными, а прилепительными: они, по его мнению, насильно прилеплены к словам. Он приводит список, довольно длинный; ему не нравится «кибитка удалая», ему не нравятся стихи:

Однообразный и безумный,

Как вихорь жизни молодой,

Кружится вальса вихорь шумный…

На эти возражения Пушкин отвечал очень внимательно. Он ссылался на законы искусства и на законы языка.

Говорил о метафоре.

Больше всего, чаще всего ссылался Пушкин на народный стих. Он употреблял, как это принято в народных песнях, слово «что» в смысле «как» и опирался в этом случае на авторитет Крылова.

Он ссылался на речь простолюдинов и в то же время говорил о поэтической дерзости Кальдерона, Шекспира и Державина.

Родоначальник нашего литературного