Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Жандармы взяли гроб, поставили в ящик, обернули ящик рогожей.

На площади стоял патруль. Ящик поставили на дровни. Поэт и царедворец Жуковский выбежал на улицу.

Пока возились жандармы, наступила полночь. Сани с места тронулись рысью.

Жуковский стоял на полукруглом снежном озере Конюшенной площади.

Светила луна над Петербургом, как над балладой.

Сани скрылись за углом.

Снежная пыль неслась из-под копыт конных жандармов.

Дровни с гробом бежали к заставе, бежали по широкой дороге мимо верстовых столбов, похожих на обелиски, мимо тяжело подымающихся шлагбаумов.

Сани мчались: ссыльных везли всегда быстро.

Жандармы суетились на почтовых станциях.

Луна бежала в облаках, все было похоже на балладу, на бегство, на преступление.

В Тригорском разговаривали мало, а думали все одно и то же.

В Тригорском не ночевали.

Гроб прибыл к Святогорскому монастырю ночью.

Монастырь стоит на горе. Подъем к нему крут.

У стены пытались вырыть могилу.

Земля была крепка, как камень.

Гроб не открыли. Пушкина отпели еще в Петербурге.

Молча стоял у гроба священник.

Гроб до весны закопали в снег.

Это было похоже на убийство.

Весною, когда потекла Сороть, когда зазеленели леса, вырыли могилу Пушкину, поставили крест на ней, на кресте написали одно слово «Пушкин».

В газетах, в журналах о смерти не писали.

Рассказывали, что помещик Пушкин похоронен в родовом имении и имение это царем очищено от долгов.

Слегка мело. Поезд Академии наук стоял около станции Тригорское.

Делегация советских писателей приехала от Союза в Михайловское в столетие годовщины смерти Пушкина.

Святые Горы – сейчас они называются Пушкинскими Горами – районный центр с кирпичными домами, нижние этажи которых сложены из камня.

Пейзаж здесь моренный, здесь проходил ледник, здесь длинные холмы и много камня.

На горе стоит церковь.

Шпиль церкви поднялся высоко в небе, на горе, которая в древности носила название Синичья.

Лестница сложена из булыжных камней.

Вокруг церкви на крутой горе растут деревья.

Аллея, круто ведущая к церкви, украшена портретами писателей.

Последними в ряду портретов Грибоедов и Маяковский.

Я вспомнил, как Маяковский писал о товарище Нетте, человеке и пароходе.

Он так писал:

Мы идем

      сквозь револьверный лай,

чтобы

      умирая,

            воплотиться

в пароходы,

      в строчки

            и в другие долгие дела.

Мне бы жить и жить,

            сквозь годы мчась.

Но в конце хочу —

            других желаний нету —

встретить я хочу

            мой смертный час

так,

      как встретил смерть

            товарищ Нетте.

Здравствуй, Владимир!

Над могилой Пушкина мраморный памятник, поставленный в 90‑х годах. Памятник скромен и неказист.

Вокруг него в снегу деревья, в разрывах между деревьями легли снежные поля и перелески, видимость здесь большая: видна вся страна до самой границы.

Пушкин лежит на нашей границе, его могила, как огневая точка, укрыта здесь.

Он охраняет границу нашу, соединяя страну любовью к старой, высокой, живой сегодня нашей культуре.

Здесь старые наши пограничные места.

Здесь стояли когда-то войска Годунова на охране русской земли, а там, ближе к морю, на Чудском озере, под знаменем Александра Невского с немцами бился предок Пушкина – Рача.

От Пушкинских (бывших Святых) гор опять дорога идет перелесками. Михайловское охранено именем Пушкина, и лес здесь вырос, как в сказке о Спящей Красавице.

Вырос лес и окружил память Пушкина в небе шумящим могучим венком.

Заповедный лес клиньями входит в колхозные поля. Здесь нет охраны, но никто не трогает пушкинских деревьев.

Колонны сосен внизу лилового цвета, кверху они желтеют.

Зеленые высокие ветки плавают в небе.

Сосны так велики, что автомобили, оставленные нами здесь, кажутся детскими игрушками.

За соснами стоят рядами ели, еще доганнибаловские, они при Пушкине были уже стары. За елями поляна с кругом из акаций, левее – дом няни с крутою крышей, с крылечком на старых точеных столбах.

Правее – маленький музей с плоской кровлей.

Внутри повторен план пушкинского дома, наружность дома не решились повторить.

Дом стоит над обрывом. Под обрывом – Сороть, обозначенная на снежном поле темно-желтой проталиной.

Снег заровнял озера, за озерами – лесок, и на самом горизонте – ветряная мельница с длинными прозрачными крыльями.

На обрыве стоит толпа в тысяч десять-двенадцать. Это колхозники округа.

Справа из‑за леса идут люди.

Трибуна стоит внизу, на песке, насыпанном у берега реки.

Митинг провели мы неумело, говорили длинные речи. Лучше других говорил правнук Пушкина – красноармеец. Для него Михайловское было таким же своим местом, как и для нас.

Приехало триста троек. Некоторые проехали пятьдесят, другие двадцать пять – тридцать километров. Они долго ехали мимо нас, разно убранные… убранные в цвет тех плакатов, которые на них висели. Ехали колхозники, стахановцы-моляковцы на свое пушкинское торжество, и у каждой тройки были свои украшения и свой бег. Люди сидели гордо. Они имели на это право, потому что они хорошо работали: ехать в пушкинские места, в пушкинский день, на своей колхозной тройке!

Они мчались как свадьба.

А дальше, совсем в снегу, еще красивее были тройки, которые бежали вдали через пушкинское озеро в просторной русской зиме.

Затем сказали, что будет парад пушкинских героев.

Было холодно, особенно потому, что долго говорили речи, предназначенные для теплого помещения.

Маскарадные костюмы были надеты на теплое.

Но вот поехали пугачевцы.

Ехал на ковровых санях колхозник, одетый Пугачевым, с белизной в бороде человек, который торжествовал, который чувствовал себя хозяином, победителем. Рядом с ним – ряд генералов с голубыми лентами через плечо.

За ними ехали крестьяне с крестьянской посадкой на лошадях, ехали с пиками, которые они держали так, как никогда не будет держать актер. Это – отряд осоавиахимовцев.

За ними ехали в полосатых халатах с луками за плечами союзники-башкирцы из тех же колхозных батальонов.

Это было колхозное войско, которое помогает охранять границу в помощь пограничникам.

За пугачевцами шли сани с очень красивой кибиткой из расписной крашенины, а в кибитке красивая белокурая девушка – капитанская дочь Маша Миронова со своим женихом.

Пугачевское восстание, его сила и его гуманизм понятны народу. Ведь нельзя же оставить Машу Миронову одну, надо ее взять с собою, чтобы ее не обидели. Народ понимает Пушкина целиком.

За кибиткой капитанской дочки ехал с пулеметом Чапаев.

Отряд осоавиахимовцев не мог представить себя без пулемета, а национальный праздник не мог обойтись без Чапаева.

Чапаев ехал за Пугачевым, был сам на себя очень похож.

Толпа ахала на уборы троек.

Шли тройки белые, сивые, буланые.

Это и есть Пушкин.

Пушкин живой, понятный, лежащий у нашей границы, охраняемой войсками и колхозными эскадронами.

Если хочешь писать, то нельзя писать для себя; нужно поставить себе другие цели, дышать широким воздухом поля, и тогда рождаются стихи; они рождаются, когда умеешь их создавать, помнишь их.

Но в бою нужно знать цель боя, а не только понимать орудие.

«Счастье, – писал Пушкин другу перед свадьбой, – бывает только на избитых путях».

Пушкин счастья не получил и прожил отдельным от своего времени человеком.

Предвидя будущее, великий человек прошлого должен был быть несчастным. Это несчастье он сам выбирал во имя будущего, во имя того, чтобы десять тысяч людей собирались у лукоморья и смотрели на прошлое и настоящее, соединенное одним именем.

II

Портреты Барклая де Толли, портреты Кутузова напоминают о пушкинских стихах.

Хорошо сделаны залы, посвященные пушкинскому творчеству, удачно открыты книги на характерных местах.

Окна выставки выходят на Дворцовую площадь.

На лавровом венке стоит среди площади зимой серебряная колонна.