Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

совершенно искренне, потом с привычной стилизаторской ленью.

Новый романист Тынянов не развертывает историческую эпоху вымышленным повествованием, не вырывает из жизни легкие для поэтизации места.

Тынянов занят историей поэта Пушкина. Он входит на уроки лицея, передает лекции Кошанского, Галича, Куницына. Для него важны не промежутки в жизни человека, разгруженные от его основной работы, ему важна самая эта работа, и он строит на ней конфликты романа.

Он развертывает литературные споры времени, споры о вкусе, о соразмерности.

Самый материал, из которого построен роман, нов.

Но Пушкин живет не в одиночестве. Страна окружает его и растит его. Замечательно дает Тынянов тему родины. Она вырастает перед нами.

Сперва мир ограничен домом и садами Царского Села. В романе Царское Село имеет свою «сюжетную линию».

Куницын в своей речи на открытии лицея говорит поэтически о царской резиденции «в сих пустых лесах» – это была поэтическая вольность. О «мирной обители» говорил директор Малиновский.

Но история войной касается лицея.

Войска идут мимо него, история становится частью биографии лицеистов.

Кюхельбекер думает о своем дяде Барклае, другие думают о братьях.

История оживает в пустынных садах.

Изменилось, казалось, и Царское Село, о котором Малиновский при открытии говорил как о мирной обители: они не замечали ранее, что все наполнено здесь свирепою памятью войн и побед: Турецкий киоск, Кагульский мрамор и Чесменская колонна, Орловские ворота с надписями. Дворец был пуст и глух. Павильоны, всегда необитаемые, казались теперь брошенными… (стр. 456).

Война расширяет чувство дома, заменяет его чувством родины.

Мальчик Пушкин в кровати думает о потере Москвы.

Гнездо у Харитония не существовало; оно показалось ему прекрасным. Там у печки лежал истертый коврик. Но было сожжено и разрушено все – самые улицы, по которым он гулял, более не существовали. Москва или большая ее часть объята пламенем.

Он пошел знакомым путем – по бульвару и никак не мог вообразить, что кругом дымятся развалины. Самые сады обуглились, – сказал Куницын. Он слышал в темноте однозвучный ход часов в коридоре и содрогнулся. Он привык ничего не бояться, не плакал, как Корсаков. Он не думал ни о родителях, бежавших на Волгу, ни даже об Арине, – он думал о Москве, о пепелище, где родился, где рос, куда должен был некогда вернуться; теперь некуда стало возвращаться. Он был один как перст и с широко раскрытыми глазами лежал и смотрел в темноту, со всех сторон его обступившую. Он вспоминал знакомые дома, один за другим, и сомневался в их существовании. Даже спросить было не у кого. Царское Село было в этот час пустынно (стр. 486–487).

При свете московских пожаров и костров Наполеона тихим кажется двуглавый орел и хозяин его Александр.

Сады Царского Села дичают, становятся лесами, сам лицей готов обратиться в толпу беженцев.

Тынянов ввел тему 12‑го года как года рождения нового ощущения родины в жизни Пушкина.

История стала реальностью, и на уроке в лицее старший Кайданов ею разъяснял смысл тогдашнего дня.

– Характер народа, – сказал он, – познается в опасных обстоятельствах, и римляне по справедливости заслужили в сие время имя великого народа. Среди всеобщего смятения и ужаса Рим представил зрелище, какое девятый-надесять век видит ныне в нашем отечестве: каждый римлянин предлагает свое имущество и самого себя в жертву отечеству, честь и чувство мщения воспламеняли всех. Карфагеняне желали заключить мир, но римляне не хотели и слушать о нем. Карфагенский полководец при всем великом уме сделал великую ошибку: он вошел в Кампанию и решил провести холодное время в Капуе. И вскоре Маркелл со славным Сципионом принудил ужасного воителя оставить Италию.

Тут, ухмыльнувшись и скрестив руки на груди, подобно герою, Кайданов посмотрел на Пушкина, бесенка по проказам и понятливости, на Данзаса-животину и с бесстрастным видом, как если бы сам был Кунктатором, который всех перехитрил, сказал, не торопясь:

– А теперь после окончания сей лекции пройдите в залу для внимательного прочтения реляции: в годовщину основания сего лицея, вчера, девятнадцатого сего октября, Наполеон Буонапарт ушел из Москвы.

Они никуда не уехали (стр. 510–511).

Лицей устоял, и ощущение родины, ее единства, ее истории, чувство ее границ вошли в широкое русло новой поэзии. Литература перестала быть домашним делом.

Старая поэзия жалуется в лицее с кафедры речами Кошанского. Она не находит своего слова и не удовлетворена новыми стихами Батюшкова.

История рождает новую поэзию. Тупик Кошанского, невесомость стихов Василия Львовича, тоска Карамзина даны в романе. Василий Львович не понял в событиях 12‑го года ничего.

Пушкин сложился в эпоху войны за национальную независимость.

История для Пушкина всюду.

Так рождаются «Воспоминания о Царском Селе».

«Дьячков сын» и философ новой школы Галич учит Пушкина новой поэзии и, не видя еще всей ее дали, показывает поэту новые темы.

Однажды вечером, помолчав, Галич сказал ему, что не знает лучшего предмета для поэзии, чем история, и что царскосельские места и связанные с ними воспоминания могли бы быть предметом элегии. Парк, памятники, мосты соединили память всех русских побед от Петра до Екатерины. Нынче эти старые воспоминания вызывают воспоминания новые: о двенадцатом годе и гибели завоевателя вселенной – в Москве (стр. 562).

Публичное чтение стихов и последнее поэтическое пробуждение Державина довершает тему.

Мы присутствуем при рождении стихов, при выходе их на широкую дорогу. Мы видим поэта в его вдохновении. Видим минуты, о которых сам поэт только намекал.

Вся суета, ветошь маскарада, сохраненная записками современников Пушкина, не открывает его нам так, как его любовь к музе.

На наших глазах рождается новый сюжет романа. Мы видим, как создается опыт поэта, как создаются мысли, которые он додумывает через десятилетия.

Монтаж, цитация, вставка материала по принципу экзотичности преодолены в романе. Преодолена и монологичность старых романов Ю. Тынянова.

Но самая главная победа романа – это то, что перед нами растет Пушкин-поэт, растет в России, что борьба поэтических методов показана так, что в ней видим классовую борьбу.

Роман Тынянова – роман нового качества, нового понимания истории. Не будем сравнивать талантов Вальтер Скотта, Загоскина, Тынянова, а сравним самые романы и будем приветствовать в романе появление того нового качества, которое подымет и продвинет вперед всю линию советской литературы.

По следам Пушкина

I

Поля белые и пустые. Лесов совсем мало. Место скучное. В скучном месте стоит станция Тригорское.

Еще не совсем рассвело. Метет. А ночью мело еще сильнее: занесены дороги.

Сто лет тому назад в такую погоду заблудились сани, на которых везли гроб Пушкина. Ночью приехали сани с жандармами в Тригорское.

При гробе состоял чиновник А. И. Тургенев.

Он рассказывал в Тригорском тихо, что в Питере к гробу пришли толпы народа. Улицы Петербурга наполнились народом, как кровью наполняется свежая рана.

Хотели поставить гроб в Исаакиевский собор.

Но там была Сенатская площадь и бронзовый Петр.

Там было слишком близко к русской истории, и туда мог прийти русский народ.

Гроб поставили в маленькую церковь Конюшенного ведомства.

3 февраля старого стиля в десять часов вечера тело Пушкина было похищено из Конюшенной церкви.

Гроб отправляли в ссылку. Пушкина похищали у славы.

Друзья были растеряны. Они не понимали, что происходит, отчего так взволнован город, отчего так много жандармов вокруг.

Непонятно, что еще кроме смерти отделяет людей и знакомых Пушкина от поэта.

Дома плакала жена поэта.

Она плакала и кричала.

Кричала слово «Пушкин»: поэта она называла не