Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

вам сюртук по-варшавски? – спрашивает портной. Скачет лошадь – это Веллингтон. Взглядываете на вывеску. Кутузов манит вас в гостиницу, возбуждая вместе народную гордость и аппетит. Берете щепотку табаку – он куплен с молотка после Карла Х. Запечатываете письмо – сургуч императора Франца. Вонзаете вилку в сладкий пирог и – его имя Наполеон!.. Мы обвенчались с ней волею и неволею, и нет развода. История половина наша, во всей тяжести этого слова. – Дагестан, 1833 г. (стр. 233–235, т. XII. СПб., 1840).

Новый европейский роман в своей исторической части связан с тогдашней современностью, с Наполеоном.

Так, с идеей оборонительной национальной войны прямо связан не только «Рославлев», но и «Юрий Милославский» Загоскина.

Дата 1812 года определяет «Войну и мир» Толстого.

Попробуем анализировать пушкинскую формулировку: «Историческая эпоха, развитая в вымышленном повествовании».

Старый исторический роман имеет довольно однотипное строение повествования.

Герой, обычно молодой человек, впервые выехавший из дому, попадает случайно на дорогу, где происходят исторические события.

Герой оказывает услугу «историческому лицу», тот проникается к нему симпатиями, и «вымышленное повествование» об истории молодого человека дальше «развивает историческую эпоху».

У Вальтер Скотта в одном романе это дается с мотивировкой совпадения гороскопа короля с гороскопом молодого шотландца.

Таким образом, старый исторический роман обычно двойственен. Исторический материал не переключается, он расположен при помощи введения вспомогательного героя, а не переключен.

Романы Стендаля, Теккерея, Толстого в их наполеоновской исторической части представляют уже новое явление.

Герой, входя в историческое повествование, изменяет его восприятие. Точка зрения частного человека, постороннего наблюдателя оказывается в повествовании моментом самым важным и решающим.

Но проникновение в историю, обработка ее психологией, включение ее в реалистический ряд, овладевание исторической действительностью в старом историческом романе еще не закончены.

Исторический роман ограничивал деятельность человека, он был романом про любовь и войну.

Недавно Ираклий Андроников для Гослитиздата произвел попытку иллюстрировать «Войну и мир» материалом графики эпохи 12‑го года.

Работа эта привела к интересному выводу. Оказалось, что целый ряд гравюр был материалом для романа Льва Толстого.

В гравюрах и лубках мы видим и Кутузова с трубкой в руках, и даже сцена на мосту, описанная Толстым, дана по лубку:

…повозка, не похожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженной, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным выменем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багрово-румяная, здоровая девушка-немка.

Найдена также гравюра, послужившая источником для описания того, как Наполеон прикладывал орден Почетного легиона к груди русского солдата.

Но все бытовые моменты, оказывается, не поддаются иллюстрации.

Если взять количество бытовых подробностей в «Войне и мире», то они окажутся не только чрезвычайно скудными, но главное – сюжетно не решающими.

Если бы их можно было иллюстрировать, то иллюстрации можно было бы брать из эпохи юности Толстого.

Дом Ростовых – это дом Толстых.

Такая точка зрения для Льва Николаевича принципиальна, психология частной жизни для него нечто неизменное, поэтому в романе о Петре I должно было идти полемическое описание мест около Ясной Поляны – как вечных, как никогда не менявшихся.

Лев Николаевич здесь ошибался, потому что в тех местах, где вырос лес, в петровское время стояли домны, и сам Лев Николаевич похоронен в шлаке, оставшемся от такой домны.

В старом историческом романе действительность давалась обычно неподвижной, определенные отношения проецировались на прошлое и в то же время действительность ограничивалась.

В «Хаджи-Мурате» Толстой ушел от ограничения старого романа. Он смог дать солдата на передовой линии и царя Николая в одной реалистической манере и смог связать их, не прибегая к цитации старых сюжетных приемов.

В «Капитанской дочке» Пушкин выдвинул на первый план Пугачева и не процитировал исторический материал, а переосмыслил его, дав в самом Гриневе сюжетно второстепенное и в то же время не вымышленное лицо. Но об этом я уже говорил в книге «Заметки о прозе Пушкина».

В общем, старое искусство в самом себе носило ограничения.

В наименьшей мере это относится к Бальзаку.

В наибольшей мере это ощущал Теккерей.

Приведу цитату из 59‑й главы 2‑й части «Виргинцев»:

Житейские дела образуют, по моему мнению, лишь небольшую часть того бюджета, которым располагает романист. Имея дело с военным сословием, где люди проявляют мужество или трусость, писатель, естественно, должен описывать различные интересные события, поступки, характеры, говорить об опасностях, преданности, героических смертях и т. п. вещах и потому, может быть, рискует вводить в свой рассказ действительные житейские дела. Но в других случаях они вряд ли могут фигурировать в наших романах. Так, например, большая часть жизни Фикулнуса посвящена продаже сахара, пряностей и сыра, Каузидикус проводит время над запыленными томами литературных произведений, Сарториус сидит, скрестив ноги, на своей доске и снимает мерку с джентльменов для пошивки сюртуков и брюк. Что сможет рассказать романист о профессиональном быте всех этих людей? Смогли ли бы мы переварить рассказ, где с реальными подробностями описывается жизнь деревенских простолюдинов, получающих по полтора шиллинга в день?.. Писатели не могут вводить в свои истории подробности таких профессий, как адвокатура, игра на бирже, полемическая теология, пошивка белья, портновское ремесло, аптекарское дело и т. п. Все, что может сделать писатель, – это изображать поведение людей вне их профессий, изображать их страсти, любовь, смех, развлечения, ненависть и т. д. и возможно лучше описывать их, не касаясь деловой стороны жизни и оставляя ее как бы про запас.

Поэтому, когда я говорю о настоящем или прошедшем, я знаю, что болтаю только о театральных фойе, о кофейнях, клубах, местах развлечений, ярмарочных цирках, о пиршествах и музыкальных залах жизни; что тем временем великий мир, занимающийся или занимавшийся житейскими делами, работает в своих юридических конторах, трудится за своими челноками и продолжает выполнять привычные для него работы. Изображаемых нами типов мы видели оторванными от их труда. Коридон не только ухаживает за Филидой, но и отвозит в телеге отбросы и молотит ячмень; прежде чем горничная урвет минутку и побеседует через забор с Буписом, полицейским, ей приходится прибрать и вымыть детскую, подать завтрак молодым мисс, вывести на прогулку детей и т. д. А прежде чем Бупис получит возможность наскоро урвать поцелуй или скушать исподтишка холодный пирог, он весь день должен гранить мостовую. Мы сталкиваемся с людьми лишь в отдельные моменты, когда они не заняты подобными работами. Поэтому, хотя большинство описываемых нами лиц занято серьезным делом и работает в определенных профессиях, мы сводим с ними читателя только тогда, когда они не заняты и не работают.

В «Дневнике» Л. Толстого рядом стоят две записи 1 ноября 1853 года:

Я читал Капитанскую дочку и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара – не слогом, – но манерой изложения. Теперь справедливо – в новом направлении – интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Повести Пушкина голы как-то (т. 46, стр. 187).

Здесь дело идет не только о «подробностях», но и о самой сущности повествования, о законах действия.

Того же числа Толстой записывает:

Странно, что все мы таим, что одной из главных пружин нашей жизни деньги. Как будто это стыдно. – Возьмите романы, биографии, повести: везде стараются обойти денежные вопросы, тогда как в них главный интерес (ежели не главный, то самый постоянный) жизни и лучше всего выражается характер человека.

Иначе формулировал близкую мысль один из героев Горького.

Мысль его другая, чем у Толстого.

Молодой Горький читает переводные романы кочегару Якову Шумову.

Шумов замечает:

– Прохладно живут…

– Как это?

– А вот