Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

собрания, чтобы возложить на нацию расходы, которые должен был оплачивать гражданский список; и «Друг народа» начинает говорить о портфеле, который, по его словам, содержит очень важные бумаги.

«Этот портфель, — отвечает Барбару, — содержит документы, доказывающие махинации агентов гражданского списка; но вместе с тем беглый просмотр содержащихся в нем документов уже убедил нас, что члены Наблюдательного комитета нагло лгали вам, утверждая, что они обладают доказательствами и списком раздачи денег для подкупа членов Законодательного собрания».

Подозрения падали главным образом на Риба. В бумагах гражданского списка действительно была найдена подпись Риба, но не Риба, члена Законодательного собрания, а Риба, банкира и директора монетного двора в Перпиньяне. «Более того, — заявляет Барбару, — вместо того чтобы получить 800 000 франков, это он их дал взаймы». «Все эти доносы, — восклицает Лакруа, — лишь тактика, чтобы завалить комиссию бесполезными делами и опротиветь ей». — «Нужно, чтобы клеветники были поражены мечом закона, — добавляет Лекуантр-Пюиро. — Я денонсирую вам негодяев, которые могут жить только в смуте и питаются только кровью. Я денонсирую вам человека, который не перестает обклеивать стены своими подстрекательскими сочинениями, человека, который в самый вечер доноса Наблюдательного комитета приказал своим подкупным глашатаям объявить о раскрытии великого заговора бриссотинской фракции».

Трижды уже Марат просил защитить своих бывших коллег по Наблюдательному комитету, и трижды шумное негодование большинства заглушало его голос. Но при этом последнем обвинении «Друг народа» бросается к трибуне и громко требует слова. Ему хотят отказать, он берет его. «Я аплодирую усердию мужественного гражданина, который обвинил меня у этой трибуны...» Ропот мешает ему продолжать. Со всех сторон требуют закрытия прений; однако Бюзо добивается минуты молчания, чтобы внести с места предложение о порядке ведения: «Остережемся, — говорит он, — придавать Марату значение, которого он не заслуживает; так долго обсуждать такого человека — значит делать вид, что обращаешь на него внимание. Когда требуют, чтобы Марата выслушали, мне кажется, что я слышу, как того же требуют сами пруссаки; ибо позволить Марату говорить, позволять ему постоянно нападать на членов Конвента — не значит ли унижать сам Конвент? Не значит ли делать то, чего желают пруссаки? Иностранные захватчики могут питать надежду только на наши внутренние раздоры. Что делает каждый день Марат, если не направляет против нас кинжалы убийц и не разжигает гражданскую войну? Что же! Когда нам нужно отражать врага, когда нам нужно самое тесное единство, когда столько важных дел требуют нашего внимания, неужели представители великого народа будут вечно заниматься человеком такого рода?»

При этих словах огромное большинство Собрания разражается аплодисментами. Вершина Горы настаивает, чтобы выслушали оправдание Марата. Отвратительная фигура все еще стоит у трибуны, с неподвижным взглядом, высоко поднятой головой. На каждое обращение он насмешливо улыбается; на каждое прерывание он заявляет, что имеет слово и никому его не уступит.

Перед такой настойчивостью некоторые депутаты считают, что будет быстрее дать ему высказаться; другие категорически не хотят его слушать. Жирондисты, как почти всегда, разделились по этому вопросу. Одни поддерживают предложение Бюзо лишить Марата слова формальным декретом Собрания; другие соглашаются выслушать его, но дорого заставляют его платить за свое презрительное терпение.

Ласурс: «Нужно, чтобы Франция узнала этого человека; я сам требую, чтобы его выслушали». Лидон: «Поскольку парижский избирательный корпус обрек нас на муку слушать Марата, я требую тишины». Камбон: «Поскольку справедливо выслушать и преступление, и добродетель, когда их порицают, я требую, чтобы Марата выслушали».

«Друг народа» начинает так:

«Я не унижусь до того, чтобы отвечать на оскорбления, только что обращенные ко мне... Народ рассудит, он произнесет приговор между вами и мной... Что касается моих мнений, моих чувств, моей политической жизни, я выше ваших декретов».

«К порядку! К порядку!» — кричат со всех сторон. Но голос оратора заглушает шум; чем больше его освистывают, тем больше он воодушевляется.

«Нет, — продолжает он, — вам не дано помешать человеку гения устремиться в будущее... Ах, если бы с самого начала революции имели достаточно здравого смысла, чтобы понять преимущества того, что я тогда предлагал!... Я заметил в этом Собрании партию, сформированную против Наблюдательного комитета, я обвинил ее. Целью этой партии было изъять у комитета улики измен дворца...»

Смех и ропот прерывали «Друга народа» на каждой фразе, но столь скандальная клевета вызывает всеобщий гнев. Со всех сторон требуют лишить Марата слова; но он, воя во всю силу легких, называет по имени Бриссо, Ласурса, Гюаде, Верньо, всех этих людей, которые интриговали во время выборов, всех этих людей, которые недавно предлагали разорительную войну, ставшую, правда, благоприятной благодаря непредвиденным событиям, всех этих людей, которые требовали упразднения Парижской Коммуны за то, что она совершила революцию 10 августа...

«И преступления 2 сентября», — повторяют несколько голосов.

«Мои прерыватели, — возражает Марат, — бросают здесь лишь клеветническое обвинение. Именно отказ в правосудии уголовного суда оправданием Монморена вызвал события 2 сентября».

Марат наконец покидает трибуну. Гюаде бросается к ней.

«Граждане, — восклицает он, — среди обвинений, в которых валяется человек, чье имя я твердо решил никогда не произносить, я должен был ожидать, что буду впутан в его клевету... Он обвинил меня в том, что я интриговал в моем департаменте; да, я писал в Бордо, прося друзей не вспоминать обо мне на конвентских выборах, потому что мое расстроенное здоровье требовало отдыха, но также и потому, что я опасался оказаться в этом Собрании рядом с некоторыми людьми, для которых революция означает убийство, свобода — распущенность, для которых, наконец, отечество означает лишь партию и фракцию. Вопреки моим просьбам, мой департамент вновь оказал мне доверие; но я получил это доверие не под эгидой кинжалов, я обязан им не ужасу и страху, которыми здесь, в Париже, были охвачены все граждане. Я ограничусь этим словом».

Собрание бешеными аплодисментами утверждает это осуждение парижских выборов и принимает окончательную редакцию декрета, направленного на то, чтобы облечь Двадцать четыре неограниченными полномочиями для проверки документов,