Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

«навстречу товарищу Троцкому». Ленина охватило настроение человека, который стоит одной ногой в могиле и с беспокойством оглядывается на дело своей жизни, охваченный мучительным осознанием ошибок. Несколькими месяцами раньше, на XI съезде, Ленин говорил, что у него нередко появляется жутковатое чувство водителя, который неожиданно понимает, что его машина едет совсем не туда, куда он рулит. Советское государство с верного пути сталкивали могучие силы: полуварварский индивидуализм российского крестьянина, давление со стороны капиталистического окружения и, прежде всего, глубоко укоренившиеся в стране традиции нецивилизованного абсолютистского правления. После каждого приступа болезни Ленин продолжал следить за работой государственного аппарата со все более возрастающей тревогой и с жалкой настойчивостью старался удержать штурвал своими парализованными руками.

«Машина», как стало ему ясно, съезжала в ужасно знакомую колею великорусского шовинизма. Во второй половине декабря Ленин еще раз изучил обстоятельства конфликта с грузинскими большевиками — конфликта, в котором прежде встал на сторону Сталина. Он тщательно собирал, просеивал и сопоставлял факты, выяснив при этом, как свирепо Сталин и подчинявшийся ему Орджоникидзе действовали в Тифлисе, поняв, что обвинения, выдвинутые против грузинских «уклонистов», были ложными, и рассердившись на себя за то, что позволил Сталину злоупотребить своим доверием и манипулировать собой.

В таком настроении Ленин 23 и 25 декабря продиктовал письмо к своим соратникам, которое фактически стало его последней волей и завещанием. Он собирался дать партийные характеристики на тех, кому вскоре предстояло возглавить партию. Ленин вкратце охарактеризовал нынешних вождей, чтобы партия знала его мнение о достоинствах и недостатках каждого. Он сдерживал эмоции и взвешивал слова, чтобы его суждение основывалось на многолетних наблюдениях, а не сформировалось под влиянием момента.

Партия, как писал Ленин, должна опасаться раскола в том случае, если Сталин и Троцкий, «два выдающихся вождя современного ЦК», вступят в противостояние как главные противники. За этим противостоянием не стоит никакого конфликта классовых интересов или принципов: это всего лишь, как полагает Ленин, столкновение личностей. Троцкий — «самый способный» из всех вождей партии, однако «чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела», а также склонный индивидуалистически противопоставлять себя Центральному комитету. Конечно, такие недостатки у большевистского вождя значили очень много, так как подрывали его способность к коллективной работе и влияли на его суждения. Однако, добавляет Ленин, партия не должна ставить в вину Троцкому его предреволюционные разногласия с большевизмом. В предупреждении Ленина подразумевалось, что эти разногласия давным-давно ушли в небытие, но он понимал, что его сторонники совершенно не обязательно будут придерживаться такого мнения.

О Сталине он мог сказать лишь одно: «Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью». Такое предупреждение содержало явный намек, но не вело ни к каким выводам. Ленин воздержался от откровенных советов и демонстрации личных предпочтений. Кажется, что он даже сильнее подчеркивал изъяны Троцкого, чем Сталина, хотя бы потому, что говорил о них подробнее. Однако вскоре Ленин одумался и 4 января 1923 года написал короткий и многозначительный постскриптум, в котором утверждал, что Сталин груб, и этот недостаток «становится нетерпимым в должности генсека». Ленин советовал своим сторонникам «обдумать способ перемещения Сталина с этого места» и назначить на него «другого человека, который... более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.». Если это не будет сделано, конфликт между Сталиным и Троцким обострится еще сильнее и приведет к опасным последствиям для партии в целом. Ленин не сомневался, что его совет «переместить» Сталина мог привести лишь к выдвижению Троцкого на роль партийного вождя.

Сдержанность завещания и даже его постскриптума не дает представления о ярости, охватившей Ленина, и о его твердом намерении дискредитировать Сталина раз и навсегда. Это решение созрело в Ленине между 25 декабря и 1 января. Только что собрался съезд Советов, на котором Сталин провозгласил создание Союза Советских Социалистических Республик вместо федерации, созданной по Конституции 1918 года. Поддержав изменение конституции, Ленин вскоре заподозрил, что такой шаг полностью покончит с автономией нерусских республик и фактически восстановит «единую и неделимую» Россию. У него сложилось убеждение, что Сталин воспользовался необходимостью в централизованном управлении как ширмой, скрывающей притеснение малых народностей. Это подозрение переросло в уверенность, когда Ленин смог взглянуть на Сталина с новой стороны и увидел всю его грубость, коварство и лживость. 30 декабря, в тот день, когда Сталин провозглашал создание Союза, Ленин, снова обманув врачей и свое здоровье, начал диктовать серию заметок о политике по отношению к малым народностям. Фактически, это стало его последним словом по данной теме, полным глубоких, страстных угрызений и священного гнева.

Ленин писал, что «сильно виноват перед рабочими России за то, что не вмешался достаточно энергично и достаточно резко в пресловутый вопрос об автономизации». Сделать это ему помешала болезнь, хотя он делился своими опасениями и сомнениями с Зиновьевым. Но лишь теперь, после того, как он услышал доклад Дзержинского про Грузию, ему стало совершенно ясно, «в какое болото угодила партия». Все, что произошло в Грузии и других местах, оправдывалось на тех основаниях, что правительство должно обладать единой и сплоченной административной машиной, или «аппаратом». «Откуда исходили эти уверения? — спрашивает Ленин. — Не от того ли самого российского аппарата, который... заимствован нами у царизма и только чуть-чуть подмазан советским миром». Для малых народов «свобода выхода из союза» становится пустой бумажкой. В реальности они оказались беззащитными перед нашествием «того истинно российского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника, каким является типичный русский бюрократ». Пора защитить нерусские народности от «истинно русского держиморды... Тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина... Я боюсь также, что тов. Дзержинский... отличился тут тоже только своим истинно русским настроением (известно, что обрусевшие инородцы всегда пересаливают по части истинно русского настроения)».

В канун Нового года Ленин продолжает:

«Интернационализм со стороны... так называемой «великой нации» (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы... то неравенство, которое складывается в жизни фактически... Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела, пренебрежительно швыряется обвинением в «социал-национализме» (тогда как он сам является настоящим и истинным не только «социал-националом», но и грубым великорусским держимордой), тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности... Ничто так не задерживает развития и упорядоченности пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость... Вот почему в данном случае лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости