Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

«В тот период Бухарин был привязан ко мне чисто бухаринской, т. е. полуистерической, полуребяческой привязанностью. Свой рассказ о болезни Ленина Бухарин кончил тем, что повалился ко мне на кровать и, обхватив меня через одеяло, стал причитать: «Не болейте, умоляю вас, не болейте... есть два человека, о смерти которых я всегда думаю с ужасом... это Ильич и вы».

В другой раз он рыдал на плече у Троцкого. «Что мы делаем? — говорил он. — Мы превращаем партию в кучу навоза. Но, имея в Политбюро лишь одного друга, Троцкий мог сделать немногое: вздохи и рыдания Бухарина мало помогали ему II борьбе с триумвирами.

За исключением полноправных членов Политбюро, были еще два кандидата: Рыков, начальник ВСНХ, и Калинин, формальный глава государства. Оба были «умеренными» большевиками, оба происходили из крестьян и в значительной степени сохранили мужицкий характер и мировоззрение. У обоих восприимчивость к настроениям сельской России, к страхам и надеждам, а также и к некоторым предрассудкам крестьянства была сильнее, чем, вероятно, у любого другого вождя. Оба служили воплощением коренного элемента в партии — «истинной Руси» — и всего, что с этим связано: отчетливого антиинтеллектуального уклона, недоверия к европейскому элементу, гордости своими социальными корнями и известной флегматичности мировоззрения. Все это настраивало их против Троцкого. Крестьянство, как мы знаем, наслаждалось возвращенной свободой частной собственности и торговли и ничего так не боялось, как возврата к военному коммунизму. Рыков и Калинин представляли собой в партии рупор этих опасений и больше чем кто-либо другой ощущали угрозу этого возврата в идеях Троцкого о планировании. Когда Троцкий говорил об отсутствии каких-либо руководящих идей в ВСНХ и его склонности к советской разновидности принципа «laissez faire»28, он подразумевал Рыкова. Рыков, в свою очередь, видел в проектах Троцкого по созданию нового Госплана покушение на собственные прерогативы, более того — на основополагающий принцип нэпа. Теперь он первый выдвигал против Троцкого обвинение во враждебности к крестьянству, которое в грядущие годы прозвучит во всех кампаниях против Троцкого.

Напротив, Калинин глубоко уважал Троцкого и испытывал к нему дружеские чувства, которые выражал даже на пике борьбы с троцкизмом. Отчасти это было связано с тем, что именно Троцкий в 1919 году поддержал кандидатуру последнего на должность главы государства вследствие исключительного авторитета Калинина среди крестьян. Однако когда Рыков заговорил о враждебности Троцкого к крестьянству, Калинин, несомненно, проникся его убеждениями. Ему нечего было возразить против политических предложений Троцкого, тем более что он в них мало что понимал; Калинин же, не питая никакой враждебности к Троцкому, решил, что самым безопасным и разумным будет сдерживать его влияние, которое может стать пагубным для «союза рабочих и крестьян».

В то время с Политбюро были тесно связаны еще два человека — Дзержинский и Молотов, хотя и не входили в его состав. Дзержинский, начальник ЧК и ГПУ, был единственным в этой группе вождей, кто не принадлежал к «старой гвардии». Он являлся выходцем из Социал-демократической партии Королевства Польши и Литвы, которую основала Роза Люксембург, и перешел к большевикам лишь в 1917 году, примерно в одно время с Троцким. Его первая партия под влиянием Розы Люксембург относилась к большевикам практически так же, как Троцкий, — обычно критиковала и большевиков, и меньшевиков; это была единственная партия в Социалистическом интернационале, согласившаяся с теорией Троцкого о «перманентной революции». Дзержинский даже после перехода к большевикам оставался в оппозиции к Ленину по вопросу о самоопределении нерусских народностей; опять же, вслед за Люксембург, он утверждал, что социализм должен преодолевать, а не поощрять сепаратистские тенденции малых наций. Парадоксально, но эти интернационалистские рассуждения заставляли его, поляка знатного происхождения, поддерживать ультрацентралистскую политику Сталина и выступать против грузин в качестве адвоката новой «неделимой» России.

Однако со взглядами Дзержинского до сих пор мало считались в партии. Он возглавлял революционную службу безопасности, но не был политическим вождем. Когда большевики решили создать «Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией», как поначалу называлась их политическая полиция, им понадобился человек с абсолютно чистыми руками, чтобы делать «грязную работу»; этим человеком оказался Дзержинский. Он был неподкупным, бескорыстным и неустрашимым, обладая глубокой поэтической чувствительностью и неизменно испытывая сочувствие к слабым и страдающим. В то же время его преданность делу была настолько велика, что он становился фанатиком, не останавливающимся перед проявлением жестокости, если был убежден, что они необходимы для дела. Живя в условиях постоянного противоречия между возвышенным идеализмом и повседневной палаческой работой, всегда на изводе, сжигая свои жизненные силы, Дзержинский производил на своих товарищей странное впечатление «свято-н» революции» из породы Савонаролы. К несчастью, его неподкупный характер не был наделен сильным и проницательным умом. Смыслом его жизни было служение делу, и он стал отождествлять это дело с партией, которую выбрал, а затем отождествлять эту партию с ее вождями — сперва с Лениным и Троцким, а теперь и с триумвирами, видя у них за спиной «старую гвардию». Не принадлежа сам к «старой гвардии», Дзержинский с тем большей готовностью отстаивал ее интересы и тем самым стал более большевиком, чем старые большевики, точно так же как был, по словам Ленина, более великороссом, чем сами русские.

Абсолютно бесцветный Молотов составлял разительный контраст Дзержинскому. Еще не достигнув тридцатилетнего возраста, он занимал высокую должность в партийной иерархии: стал секретарем ЦК до того, как Сталина назначили Генеральным секретарем, а после этого служил при Сталине как его главный помощник. Уже в это время узость и тугодумие Молотова вошли в большевистских кругах в поговорку; все считали его лишенным каких-либо политических талантов и неспособным ни на одну инициативу. Обычно он выступал на партийных конференциях как докладчик по второ- или третьестепенным вопросам, и его речи были унылыми, как болото. Молотов, выходец из семьи интеллектуалов, родственник великого композитора Скрябина, казался полной противоположностью интеллектуала — человеком без каких-либо собственных идей. Не то чтобы в нем никогда не было искры — эта искра проявилась в 1917 году, но с тех пор давно погасла.

Молотов представлял собой почти идеальный пример революционера, ставшего чиновником, и своей карьерой он был обязан полноте этой метаморфозы. Он обладал несколькими характерными качествами, которые способствовали его выдвижению: бесконечным терпением, невозмутимой выносливостью, робостью перед начальством и неутомимым, едва ли не механическим трудолюбием, что в глазах вышестоящих компенсировало его посредственность и некомпетентность. Молотов очень рано превратился в тень Сталина и так же рано ощутил глубокую неприязнь к Троцкому, сочетавшуюся со страхом. Рассказывают, будто Троцкий однажды явился в секретариат, чем-то недовольный, и, едва