Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

колоссальной властью: секретариат (и Оргбюро) забрал у Политбюро большинство его исполнительных функций, оставив ему только решения по вопросам высокой политики. Однако номинально Политбюро контролировало секретариат и Оргбюро и поэтому могло отрешить Сталина от должности или оставить его на посту. Сталин был убежден, что ему не ждать ничего хорошего от Политбюро, если руководство им захватит Троцкий. На этом этапе он не собирался занимать место Ленина; скорее им руководило желание всего лишь сохранить свое влияние. Сталин понимал, что партия считает его не более чем главным техником и управляющим партаппаратом, а вовсе не политиком и толкователем марксизма, каким должен быть наследник Ленина. Несомненно, сталинское самолюбие было уязвлено такой недооценкой, но осторожность вынуждала его оставить все как есть.

Зиновьев намного обгонял в популярности других членов Политбюро, уступая лишь Ленину и Троцкому. Он был председателем Коммунистического интернационала, а в те годы, когда русские большевики еще не привыкли использовать Интернационал как свой инструмент, а добровольно подчинялись его нравственному авторитету, председательство в Коминтерне было самой высокой должностью, какую только мог занять большевик. Кроме того, Зиновьев возглавлял Северную коммуну — Петроградский Совет. Он был исключительно могучим агитатором и оратором и почти постоянно находился перед глазами партии как один из гигантов революции, воплощение большевистских добродетелей, неукротимый и непримиримый. Такой популярный образ личности Зиновьева не соответствовал его истинному характеру, сложному и неустойчивому. Его настроение менялось от вспышек лихорадочной энергии к приступам апатии, от взлетов самоуверенности к периодам уныния. Обычно его манили смелые идеи и политические предприятия, требовавшие для своего исполнения исключительной отваги и стойкости. Однако он обладал слабой, непостоянной и даже трусливой волей25. Ему превосходно удавалось подхватить ленинские идеи и выступать в роли их громогласного и неистового оратора, но сам он не обладал серьезным умом, хотя был способен на самые возвышенные чувства. В свои лучшие моменты, попав в идеалистическую струю, Зиновьев настолько завладевал умами слушателей, что в одной-единственной речи на иностранном языке, продолжавшейся три часа, выступая против самых блестящих и авторитетных представителей европейского социализма, он убедил расколотый и колеблющийся съезд Немецкой независимой социалистической партии присоединиться к Коминтерну. Очевидцы называют власть Зиновьева над воображением российской толпы «демонической». Однако от высочайших чувств он мог мгновенно перейти к самым низменным уловкам и дешевому демагогическому юмору. За много лет, проведенных рядом с Лениным в Западной Европе, его быстрый разум впитал огромное количество знаний о мире, но остался при этом упрощенным и лишенным лоска. В отношениях с людьми Зиновьев проявлял сердечность и нежность, но мог быть грубым и жестоким. Искренне преданный принципу интернационализма и будучи человеком «широких взглядов», в то же время он представлял собой ограниченного политикана, склонного решать величайшие вопросы путем мелочного торга и жалких маневров. Зиновьев поднялся на неслыханные высоты власти и, подгоняемый амбициями, пытался подняться еще выше, но его одолевали неуверенность и сомнения в самом себе.

Зиновьев больше всего гордился тем, что был ближайшим сторонником Ленина в десятилетний промежуток между 1907-м и 1917 годами — в эпоху реакции, изоляции и отчаяния, когда они оба старались сохранить партию и подготовить ее к великому дню, когда в дни Циммервальд-ской и Кинтальской конференций познакомили мир с идеей 3-го Интернационала. Но, к позору Зиновьева (по крайней мере, это считали позором он и его товарищи), он не прошел проверку в октябре 1917 года, когда выступил против восстания и Ленин заклеймил его как «штрейкбрехера революции». Между гордостью и позором разрывалась вся его политическая жизнь. Зиновьев изо всех сил старался забыть о 1917 годе, и в этом ему помогал Ленин, который даже в своем завещании умолял партию не напоминать Зиновьеву и Каменеву об их «исторической ошибке». К 1923 году большинство членов партии почти забыло об этом серьезном инциденте или предпочитало не ворошить былое. «Старая гвардия» старалась не поминать прошлого хотя бы потому, что этот раскол, случившийся накануне Октябрьской революции, прошел прямо по ней и многие из ее членов тогда приняли сторону Зиновьева. С тем большим старанием историки и создатели мифов о «старой гвардии» направляли софиты на более ранний период, который и был предметом большой гордости Зиновьева. Если кто-либо в отсутствие Ленина мог говорить от имени «старой гвардии», так только Зиновьев.

Было немыслимо, чтобы теперь он согласился признать Троцкого вождем. Дело не только в том, что память Зиновьева была полна воспоминаний о многочисленных инцидентах времен их дореволюционной вражды, когда с подачи Ленина он нередко яростно нападал на Троцкого. И не в том, что его главный позор был связан с событием, которое принесло Троцкому величайшую славу, — с Октябрьским восстанием. Еще с 1917 года Зиновьев выступал против Троцкого практически по каждому важнейшему пункту большевистской политики. Он был самым решительным сторонником Брестского мира, а в течение Гражданской войны потихоньку подстрекал военную оппозицию Троцкому. Весной 1919 года Троцкий прибыл в Петроград, чтобы организовать оборону от армии Юденича после того, как Зиновьев, официальный глава города, в панике поднял руки. Во время Кронштадтского восстания Троцкий обвинял Зиновьева в том, что тот сам без всякой нужды спровоцировал мятеж. С другой стороны, Зиновьев был одним из самых громких критиков Троцкого во время дискуссии о милитаризации труда и профсоюзов. Позже, в Политбюро, он голосовал против Троцкого по вопросам об экономической политике и Госплане, но потерпел поражение, когда Ленин «переметнулся» к Троцкому. Троцкий снова победил Зиновьева даже на Исполкоме Коминтерна, вместе с Лениным навязывая свою политику единого фронта. Неудивительно, что в отношении Зиновьева к Троцкому трусливое восхищение перемешивалось с завистью и тем чувством неполноценности, которое Троцкий вызывал у многих представителей «старой гвардии».

Каменев, как правило, разделял настроения Зиновьева. Политическое партнерство этих двух людей было настолько тесным, что большевики называли их Кастором и Поллуксом. Однако, как ни странно, политическими близнецами их делало не сходство, а противоположность умов и темпераментов. Хотя Каменев возглавлял Московскую партийную организацию, он не пользовался такой популярностью, как Зиновьев, но его гораздо больше уважали во внутреннем кругу вождей. Менее самоуверенный на трибуне перед публикой, не склонный к цветастому ораторству и героическим позам, он обладал более сильным и утонченным интеллектом и более ровным характером, но ему не хватало зиновьевских страсти и воображения. Он был человеком идей, а не человеком лозунгов. В отличие от Зиновьева его, как правило, привлекали умеренные идеи и умеренная политика, но этой умеренности препятствовала сила его марксистских убеждений — его теоретическое мышление находилось не в ладах с политическими склонностями. Уступчивый характер делал Каменева хорошим переговорщиком, и Ленин