Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Академия занималась фабричным производством лести, и одописец ей был нужен.

Поэтому, несмотря на то что Ломоносов в Петербурге имел самые резкие ссоры с академическими немцами, он был от наказания освобожден: его заставили только извиниться перед профессорами, но и то не в старых, а в новых продерзостях.

Ломоносов был великим ученым, на столетия опередившим свое время. Его сослуживцы по Академии были чужды ему по манере думать, по биографии, по цели.

У Ломоносова было новое представление о родине.

Он любил ее и отстаивал ее новую славу.

Людей вокруг Ломоносова, которые бы его поняли, не было.

Самую биографию его подделали, изображая его в виде самоучки-рыбака, который научился писать похвальные стихи.

На самом деле это был ученый-экспериментатор, который одним из первых приложил математику к физике и химии.

Это был человек, соседями которого были ученые, предтечи французской революции.

Ломоносов должен был заниматься самомеценатством.

Оды должны были прокормить его химию.

Он хотел создать русскую промышленность, а двору нужны были тогда больше стеклянные пуговицы и мозаика для царских портретов.

Ломоносов был человеком не своего времени.

За ним не пошел отряд подобных ему людей, хотя судьба Шубина показывает, как много мог дать хотя бы тот же самый русский Север.

Научные работы Ломоносова были не прочитаны, частично не были напечатаны, хотя Ломоносов и стал членом Стокгольмской и Болонской академий наук.

Но ему нужна была слава дома, а дома он был только достопримечательностью.

А Ломоносов был горд.

Пушкин писал:

Сумароков был шутом у всех тогдашних вельмож: у Шувалова, у Панина. Его дразнили, подстрекали и забавлялись его выходками. Фонвизин, коего характер имеет нужду в оправдании, забавлял знатных, передразнивал Александра Петровича в совершенстве. Державин исподтишка писал сатиры на Сумарокова и приезжал как ни в чем не бывало наслаждаться его бешенством. Ломоносов был иного покроя. С ним шутить было накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Шлецера, не смели при нем пикнуть.

Шумахер, которого даже друзья называли канцелярским деспотом, говорил: «Я великую ошибку в политике своей сделал, что допустил Ломоносова в профессора».

Тауберт говорил: «Разве нам десять Ломоносовых надобно, и один нам в тягость».

Кроме стихотворства и точных наук, занимался Ломоносов российской грамматикой и созданием теории словесности.

Ломоносов создал у нас учение о «трех штилях».

Прогрессивность этого учения в том, что Ломоносов в нем выдвигал значение русского общелитературного языка.

Ломоносов внес в него, почти невольно, элементы народной речи, в чем его упрекал Сумароков, говоря, правда, что это «г. Ломоносову, яко провинциальному уроженцу, простительно, как рожденному еще и не в городе и от поселян; но прочим, которые рождены не во провинциях и не от поселян, сие извинено быть не может».

Основной идеей жизни Ломоносова была мысль о полноценности русского народа. Во имя этой идеи он боролся со Шлецером.

Шлецер был профессиональным ученым, много знающим; но Шлецер в целом ряде своих указаний представлял историю России как историю страны, организованной иностранцами-норманами.

За несколько лет до смерти Ломоносов написал Шувалову замечательное письмо «О размножении и сохранении российского народа».

Письмо Ломоносова было напечатано только через сто десять лет.

Ломоносов жил в шумной опале.

Он представлял собою нелюбимую достопримечательность русской науки.

Подарки, получаемые им, часто его раздражали.

Однажды императрица Елизавета прислала Ломоносову за одну оду воз медных денег – всего тысячу рублей.

Стихотворец велел не считая ссыпать деньги, купил ковш и черпал эти деньги ковшом, когда ходил в кабак.

Умирал Ломоносов горько. О смерти его сохранились записи друга его, академика Штёлина. Умирая, Ломоносов сказал:

Друг, я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалею только о том, что не мог я совершить все то, что предпринял я для пользы отечества, для приращения наук и для славы Академии, и теперь, при конце жизни моей, должен я видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною.

Современник его, знаменитый просветитель Новиков, после смерти Ломоносова писал:

Бодрость и твердость духа сказывались во всех его предприятиях. Нрав он имел веселый, говорил коротко и остроумно и любил в разговорах употреблять острые шутки. К отечеству и друзьям своим был верен.

Ломоносов показал собою возможности русской науки. В его лице она имела передового мирового ученого.

Гордость Ломоносова была гордостью человека, представляющего свой народ, и этим объясняются шумные его споры с академиком Шлецером.

Шлецер чувствовал себя в России, по собственным его словам, как африканский путешественник Мунго Парк среди негров. Шлецер доказывал, что русские в начале своей истории «жили подобно зверям и птицам, которые наполняли их леса».

Унижая страну, Шлецер шел на прямые грубые научные ошибки; он утверждал, например, что у восточных славян не могло быть торговли.

Ломоносов выступил против Шлецера с необычайной резкостью.

Когда мы читаем о буйных вторжениях гениального ученого на заседания Академии, то мы должны помнить, что он боролся, не будучи охранен. Как недворянина его и на самом деле могли наказать плетьми.

Современники не могли понять всего значения его требований, не могли понять его открытий.

Он был лишним и чужим у себя дома. Он требовал, чтобы к науке были допущены крестьяне.

Что нужно обучать природных россиян, и это выгоднее, чем выписывать ученых из‑за границы.

Академия была другого мнения.

Умер Ломоносов пятидесяти трех лет 15 апреля 1765 года.

Старый враг его, академик Шумахер, пишет:

На его место в канцелярии никого не назначили, а потому Тауберт остался одним директором, т. е. действительным правителем всей Академии, и мне, его тайному советнику, при этом новом положении дел тоже не было дурно.

Гордость Ломоносова, сознание полноценности нации сейчас по-новому близки нам.

Память о Ломоносове сейчас как полярное солнце, описанное в его стихах.

Оно не гаснет и пламенной горой стоит между валов, золотя верхи зыбей.

В Великом северном пути, в соединении русских рек, в русской литературе, в заботах о величии родины, о которой писал Ломоносов, – наше время исполнило мечты Ломоносова, и ему понятен гнев великого помора, который до последнего боролся с людьми, унижающими его и его народ.

Радищев хотел от Ломоносова большего. Он сравнивал его с Франклином, который «исторг гром с неба и скипетр из руки царей».

Радищев был неправ. У Ломоносова не было силы для того, чтобы бороться против скипетра Екатерины.

Но не за это упрекает его Радищев.

Радищев любил, как и Пушкин, Тредьяковского.

Великий Тредьяковский, величие которого не умаляет гения Ломоносова, великий Тредьяковский создал русский стих.

Он предсказал, что русский стих пойдет в будущем по пути стиха народного.

Тредьяковский, Радищев, Пушкин, Маяковский. Они оказались главными борцами за народный стих. Вот что писал об этом Пушкин:

Радищев, будучи нововводителем в душе, силился переменить и русское стихосложение. Его изучения «Телемахиды» замечательны. Он первый у нас писал древними лирическими размерами. Стихи его лучше его прозы. Прочитайте его «Осьмнадцатое столетие. Сафические строфы», басню или, вернее, элегию «Журавли» – все это имеет достоинство. В главе, из которой выписал я приведенный отрывок, помещена его известная ода на «Вольность». В ней много сильных стихов.

Обращаюсь к русскому стихосложению. Думаю, что со временем мы обратимся к белому