Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

работу, если эта работа и то, что я сделал, живет.

Не будем времени верить.

Тому времени, которое поставлено в метрических записях.

В старой книге было написано: «Вы говорите, время идет, – нет, это вы проходите».

Иначе писал Пушкин. Он писал об искусстве:

…между тем как понятия, труды, открытия великих представителей старинной астрономии, физики, медицины и философии состарились и каждый день заменяются другими, произведения истинных поэтов остаются свежи и вечно юны.

Значит ли это, что искусство стоит?

Нет, настоящее заключает в себе будущее. Будущее ярче всего выражено в мыслях великих людей. Они – люди будущего. Их читатели родятся после них. Они созданы противоречием движения.

Будущее их счастливо. Они свежи и юны.

Я думаю по утрам о счастии Ломоносова, Пушкина.

В сутолоке телефонных звонков, опозданий, разговоров на улицах, в сутолоке трамвая я чувствую, как время движет меня.

Мы не проходим, не уходит время, не убывает сила.

История живет среди нас.

Вечерние торопливые звезды загораются, утром в небо выплывает солнце. Я не знаю, как написать об этом не торопясь. Написано об этом тысячу раз.

Как хозяин, обнимает наше время историю.

Мой дневник, записи мыслей посвящены истории.

Другого дневника у меня нет.

Тема моих мыслей – мысли о счастии и молодости.

У человечества, у нашей страны ранний восход. Только сейчас мы отличаем белое от голубого.

Воспоминания наши – это наши надежды, наши надежды – это наши планы.

«Надежда, – сказал Батюшков, – память о будущем».

Пятнадцать лет одной моей книге: это роман «Письма не о любви».

Если бы этот роман был мальчиком, то уже мечтал бы переменить духовое ружье на винтовку и ездить на мотоцикле.

Вообще книге той не так еще много лет.

Если она была бы человеком, она бы молодела.

Но меня, такого, каким я был, нет, и нет той, о которой я писал.

Нет такой, какой она была.

Пять лет тому назад я писал:

Мне сорок лет; душа моя лежит передо мною, она уже износилась на сгибах.

Та книга ее согнула тогда. Я выпрямил ее, гладил ладонью.

Сгибали душу смертью, я выпрямлял.

Нет, не износилась душа на сгибах, хотя уже я не просыпаюсь со смехом и редко танцую посредине комнаты.

Мне легче, что ты ходишь по улицам, которых я никогда не видел. Мне легче, что ты выходишь на площадь, которая для меня только фотография.

Мне легче, что я не знаю места, по которому ты ходишь, не знаю твоих новых друзей.

Так писал я, сидя у берега.

Память разошлась кругами, круги дошли до каменного берега. Прошлого нет. Сижу на берегу будущего. Место хорошее.

К берегу шли круги – кольца любви.

Не сяду у моря, не буду черпать воду коричневой фетровой шляпой.

Не скажу – море, отдай мне, море, кольца. Скажу – море, неси корабли. Море, ты не место для вздохов.

Душа растет. Душа знает – море граница страны.

Буду писать книги о совсем немолодом человеке, о паровозах, идущих в гору, тянущих поезд.

О ребристых крыльях, о моторах, рождающих ветер для себя.

Буду писать об освоении истории. Мы увидели ее с горы.

Я начинаю с Ломоносова. Будем думать судьбами людей.

Человек, верный отечеству

В томе I книги 2‑й двадцатидвухтомного «Описания российской коммерции», сочиненного Михаилом Чулковым и изданного в 1782 году, дана опись водного пути из Оренбургской губернии к порту Архангелогородскому.

От Оренбурга до реки Белой, сухим путем за 50 верст оттоль на низ по реке Белой, мимо города Уфы до Камского устья и вниз по Каме до устья реки Вятки.

Устье Двины лежало на Великом водном пути.

Архангельск торговал со всей Европой и посылал хлеб в подарок голодающему Саардаму, как о том сохранились письма от 1698 года.

К Архангельску тянулись водные и сухопутные дороги.

Россия при Петре была спущена в европейские воды, как корабль, при стуке топоров и при пушечных выстрелах. Так сказал Пушкин.

Но Россия и сама была родиной кораблей.

Из нее шли паруса и пеньковые канаты, смола, корабельный лес и железо.

Близ Холмогор стояла верфь.

Она занимала первое место в числе купеческих верфей России.

Великая река, Северная Двина, подходя к морю, разветвляется на множество рукавов. Один из островов, имеющий в окружности девять километров, называется Куростров.

На Курострове стоит деревня Денисовка. Из Денисовки через реку Холмогорку видны были острова и город Холмогоры.

В тех местах России никогда не было крепостного права. Народ там жил крупный, предприимчивый.

Здесь умели ткать полотно, которое шло за границу.

Река текла прямо в море, и мир здесь был широк.

На Курострове жил Василий Ломоносов, крестьянин, который ходил в море для ловли трески на своих судах.

Василий Ломоносов женат был на Елене Сивковой, дочери дьякона.

От этого брака в 1711 году родился Михаил Васильевич Ломоносов.

На промыслы пошел Михаил с десяти лет.

Северное море, северные промыслы он не забывал никогда и всю жизнь писал о необходимости продолжить Великий северный путь.

Ходили гукоры, и шнавы, и карбасы, и буера, и кочмары далеко в море.

Видел Ломоносов незамерзающую воду Гольфштрема, видел русские верфи и солеварни.

Дома стало тесно, и ушел Ломоносов на Выгозеро.

От Онежского озера, через перевал, идет водяная дорога по длинному следу, оставленному когда-то ледником. Как колея на дороге после дождя, обозначен этот след озерами и порожистыми реками.

По этой дороге когда-то протащил Петр корабли с Белого моря, чтобы напасть на шведов с тыла.

Это был древний русский крестьянский путь между морями.

На островах Выгозера стояли раскольничьи скиты. Корабли отсюда ходили до Шпицбергена и, говорят, даже до Америки.

Здесь, на трассе будущего Канала имени Сталина, жил у раскольников некоторое время Ломоносов.

Наука, которую Ломоносов уже повидал краем, увела его с глухих островов.

Беспоповщина Ломоносову не понравилась.

С Выга он ушел домой. Дома Ломоносова хотели женить. Ломоносов взял из дома две рубашки и тулуп и ушел с тремя рублями.

Паспорт был ему выдан с разрешения отца в 1730 году на год.

В Москву поморы часто ходили с рыбой.

Так и пошел за рыбным обозом зимою Ломоносов учиться.

Домой он не вернулся и был зачислен в бега.

Подушную подать за него до 47‑го года, как за беглого, платила община: подать была сорок алтын в год.

Единственная школа была – Славяно-греко-латинская академия при Заиконоспасском монастыре.

Академия эта помещалась в Москве на Никольской улице.

Но в нее не принимали «помещиковых людей и крестьянских детей, также непонятных и злонравных».

Ломоносов заявил, что он дворянский сын из города Холмогоры.

Дворян в тех краях чрезвычайно мало, но дворян, желавших поступить в Академию, было еще меньше, и Ломоносову поверили без документов.

В Академии он получил даже стипендию: три копейки в день.

Учебные пособия нужно было приобретать на те же средства.

Учился в Академии Ломоносов очень хорошо, но учили там вещам, для него неинтересным.

В 1736 году поехал Ломоносов в Германию.

Ломоносов занимался в Марбурге и Фрайберге, учился очень успешно.

В 1741 году Ломоносов прибыл в Петербург.

В Академии положение было трудное. Если бы не то обстоятельство, что Ломоносов еще за границей написал две оды, из которых к одной он приложил письмо о правилах российского стихотворства, то он не избежал бы плетей и Сибири. Приговор уже был составлен.

Но Академия в это время сильно занималась устройством придворных фейерверков, транспарантов.

В Академии был