Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

стал вдруг красивый, и мы смотрели на сцену. Только мне почему-то на минутку не захотелось жить.

Подумаешь, голое тело, что тут такого? Во-первых, это современно, на всех пляжах сейчас все фактически почти голые. Потом, художники всегда рисуют обнаженную натуру, и у врачей, и вообще это красиво, если фигура хорошая. Не в этом дело. Я даже не знаю, как сказать, что это было. Это гнусно было. А на ней еще была черная прозрачная шаль, как на Джоконде из Лувра. И глаза у нее были умные, как у Джоконды. И фигура у нее была, трудно себе даже представить, какая у нее была замечательная фигура. И тут я почувствовала запах. Как будто все сидят в грязных носках. Не могу я про это рассказывать.

А Виктор продолжал рассказывать, как они возвращались ночью из похода.

…Шли по лунной дороге, а с двух сторон стеной стоял сосновый бор, а над головами было бледное от лунного света небо. Все устали после двух суток перехода и плелись еле-еле. И тогда старшая пионервожатая Сима сказала:

– А почему барабан молчит?

Виктор перекинул барабан со спины на грудь и вытащил из-за пояса палочки. Горнист протрубил два раза, и остался один барабан. И все сразу подтянулись, воспрянули духом и поняли, какие они двое суток провели. И все вместе. И как это хорошо. Потому что на лунной дороге барабанил барабанщик. Веселый такой пионерский марш. И для того чтобы хорошо получалось, надо было по ночам накрывать барабан платком от сырости и следить, чтобы барабан был туго натянут, для этого есть винты, и чтобы пружины поперек барабана издавали сухой треск, – целая техника. И нужно было уметь барабанить, нужно было палочки держать за середину, и чтобы барабан висел на груди наискосок, почти боком, и, главное, нужно, чтобы была лунная дорога, и двое суток счастья, и детство, и девочка с белыми косами, которая читает «Мцыри» лучше всех, и отряд позади, и чтобы сердце колотилось, и чтобы эхо разносилось над сосновым бором, и чтобы была Родина.

А потом Виктор вдруг оглянулся назад и увидел, что он остался один. Совершенно один идет по ночной дороге, а впереди бежит длиннющая черная тень, представляете, маленький мальчик, в белой рубахе, в испанской пилотке, один среди темного леса идет и барабанит пионерский марш. Потом из-за поворота показался отряд.

– Ну и темп у тебя! – сказала старшая вожатая Сима.

Смеялись. Только девочка с белыми косами не смеялась. Она понимала, что к чему.

– Самое лучшее мое воспоминание, – сказал Виктор. – Ничего такого у меня в жизни больше не было. Ну, хватит сантиментов.

Тут стриптиз кончился, и эта женщина вышла раскланиваться почему-то одетая.

И тогда я сказала (со мной это бывает: вдруг скажу что-нибудь, и после этого все вверх тормашками):

– Если бы Джоконда вот так раздевалась при всех в ресторане, когда все едят и чавкают…

Конечно, никто не чавкал и все было культурно, но нам казалось, что все чавкают. И тут вдруг Нина стала всхлипывать и сказала, что хочет домой. Как будто забыла, что до дома тысячи километров, и еще не окончилась туристская путевка, и надо смотреть Эйфелеву башню и Елисейские Поля. Виктор ушел на сцену: ему пора было выступать. А Нина все всхлипывала:

– Я не могу в таком виде идти между столиками. И давайте посмотрим, как он выступает.

Виктор уже сидел над своими барабанами, и начался настоящий джаз. Виктор улыбался и работал отлично, прямо король джаза. А потом он начал совсем весело улыбаться и проделывал на своих барабанах что-то немыслимое, и ему кричали «браво» и хлопали, и тут он начал бить не в такт и опять не в такт, и оркестр споткнулся, и все пошло вразнобой, и оркестр совсем замолчал, а он все барабанил и барабанил и улыбался.

Если долго идти одному по ночной дороге, обязательно будешь бить не в такт.

Тут вышел кто-то, вероятно конферансье, и стал объяснять насчет того, что, извините, медам и месье, этого Виктора, у которого проявляется старая контузия, которую он получил, когда мальчишкой был в Сопротивлении в маки’, и многие хлопали, а Виктор все барабанил.

Я сказала:

– Его же теперь выгонят…

– Наоборот, – ответил наш спутник из консульства. – Повысят, может быть, зарплату. Интересное зрелище. Контузия, маки и прочее…

И все перестали есть, и поднялись, и смотрели, как у него проявляется контузия. И никто, кроме нас, не знал, что Виктор отбивал веселый пионерский марш.

Корабли

Телефонная трубка у нас орет на всю квартиру, и голос на том конце провода слышней, чем голос в коридоре. Это Витальке звонит девочка. Не успеешь оглянуться – и вот уже Витальке звонят девочки. Сначала был один голос и длинные паузы, потом пошло много голосов и разговоры без пауз. Теперь опять остался один голос. С трещинкой. Я стал узнавать его. Постороннему человеку слышно, как они все время обижают друг друга. Они еще не знают, что нельзя безнаказанно обижать друг друга, можно доиграться до любви. Они уже сопротивляются тому, что на них движется, но еще не могут понять, почему их так тянет обижать друг друга. И постороннему человеку, который слышит их разговоры, хочется сказать: «Берегитесь, глупцы!»

Я человек посторонний. Я его дядька. У меня есть опыт. Любовь моя тю-тю. Нет ее. А была она? Судя по тому, как тяжело обо всем вспоминать, наверно, была. Я Витальку знал с самого детства, но познакомился только после Нового года. Как раз тогда, когда она кончилась, моя любовь. Мне он был неинтересен до этого момента, да и я ему, вероятно, тоже. Шли на параллельных курсах. Он – дитя огромной бессмысленной семьи, где в будни выясняют отношения после работы и только слышно за стеной: дыр-дыр-дыр, а в праздники слащавый гомон в коридоре, когда жены друзей снимают пальто, и из кухни запах свиного холодца. А через пару часов топают ногами и визжат. Сколько лет прошло уже. За это время молодежные журналы боролись с танцем линда, потом с буги-вуги, с рок-н-роллом, с твистом, а впереди назревают бои с мэдисоном, а Виталькино семейство и его гости все равно все танцы одинаково топают, и снизу звонят соседи, что у них люстра сваливается. А два гостя борются за трубку – один извиняется за шум, а другой все хочет выругаться. Эти два гостя уже лысые давно, а ничего не изменилось. Только Виталька все рос и рос, а у меня помаленьку кончалась любовь.

В январе я получил повестку из военкомата. Странное щекотливое чувство испытываешь, когда получаешь повестку. Немного болезненное и вместе с тем где-то в глубине – приятное. Раздражаешься оттого,