Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Рублев?

– Ага. Врублев.

– Может, Врубель?

– Может.

– А почему боишься, что тебя чокнутым посчитают? Товарищ Громобоев заслуженный человек. Может его портрет в музее висеть?

– Может.

– А почему «Пан»? – спросил майор.

– А я почем знаю?.. Да вы бы посмотрели на того пана – на нем шкура козлиная, и в руке футбольный свисток. Ох, непростое это дело, товарищ майор, непростое. Картина старинная, а лет тому пану сколько сейчас товарищу Громобоеву.

Володин выдвинул ящик стола и показал майору незаметно от Горохова открытку с этой картины. Но майор уже что-то смутно вспоминал по описанию.

– Слушай, Горохов, ступай, – сказал майор. – Ступай.

– Расписываться где?

– Зачем?

– А я показания давал?

– Какие показания, Горохов? Одни сплетни.

– Дело ваше. Сплетня. А что ветер поднимается, когда этот Громобоев бежит по улице? А что козы за ним со всех дворов удирают? А что коровы, что куры, что свиньи?

– А что куры?

– Озверели! А что боржом в небо хлещет?

– Ты лучше скажи, зачем ты на кроватях по городу ехал?

– А чего? Это «багги».

– «Багги»… Ладно, ступай, Горохов.

– Дело ваше, – сказал Павлик-из-Самарканда.

И ушел.

Майор и Володин сидели молча. Потом Володин достал из портфеля книжку и прочитал майору справку:

«Когда родился великий бог Пан, он не остался жить на Олимпе. Он ушел в тенистые леса и горы. Там пасет он свои стада, играя на звучной свирели. Лишь только услышат нимфы чудные звуки свирели Пана, как толпами спешат к нему, и вскоре веселый хоровод движется по зеленой долине. Весело резвятся сатиры и нимфы вместе с Паном. Когда же наступает жаркий полдень, Пан удаляется в густую чащу леса или в прохладный грот и там отдыхает…»

– В полдень, говоришь? – спросил майор. – С двенадцати до часу?

– Вы слушайте дальше!.. Слушайте!.. «Опасно тогда беспокоить Пана. Он вспыльчив. Он может в гневе послать тяжелый, давящий сон. Он может наслать и панический страх, такой ужас, когда человек бежит, не замечая, что бегство грозит ему гибелью. Не следует раздражать Пана. Но если Пан не гневается, он милостив и добродушен. Потому что его имя Пан означает „Все“, то есть природа… Полюбил Пан прекрасную нимфу по имени Сиринга…»

– Как?

– Сиринга, – сказал Володин. – «Гордая была нимфа и отвергала любовь всех. Пан увидел ее однажды и хотел подойти к ней, но она в страхе обратилась в бегство. Пан захотел догнать ее, но ее путь пересекла река. Взмолилась Сиринга, и бог реки сжалился над ней и превратил ее в тростник. Подбежавший Пан обнял только гибкий тростник… Стоит Пан, печально вздыхая, и слышится ему в шелесте тростника прощальный привет нимфы. Пан сделал тростниковую свирель и назвал ее Сирингой… Пан удалился в чащу лесов, и там раздаются полные грусти нежные звуки его свирели, и с любовью внимают им юные нимфы…»

– Не морочь мне голову, Володин! Уймись, – крикнул майор.

Володин смотрел в окно.

– Может, это ты чокнутый? Так и скажи! – предложил майор.

По улице шла Люся. Ветер отдувал ее газовую косынку.

Издалека раздавалась музыка.

– Музыка, что ли? – спросил майор.

Володин не ответил.

– Пора кончать это следствие, – сказал майор. – Пора закрывать дело.

Майор наклонил голову и всмотрелся в открытку, с которой глядел на него Громобоев бесстыжими бутылочными глазами.

Ветер шевельнул волосы майора и бумаги на столе. Майор прихлопнул бумаги ладонями.

– Володин! Да закрой ты окно! – сказал он и оглянулся. Окно было закрыто. Это Володин вылетел из комнаты, и прокуренный воздух заколебался.

За окном раздавалась нестройная музыка, шум голосов и тарахтенье моторов.

Майор оглянулся как раз, когда мимо окна ехала никелированная кровать типа «багги». На ней сидел приезжий водолаз. На голых ногах его были ласты, и он играл на губной гармонике.

Когда майор выбежал на крыльцо, там уже стоял Володин и глядел на процессию, которая могла удивить хоть кого.

Сначала майор подумал: идет Пан со свитой нимф и козлоногих сатиров, потом очнулся и понял, что это Володин с Павликом-из-Самарканда его заморочили.

Процессию составляли самые старые и захудалые люди города, а также дети и лучшие девушки.

На моторизованных кроватях типа «багги» везли ящики с фруктовыми водами и ведра с боржоми местного разлива. Приезжие водолазы в ластах играли в чехарду. Экскаваторщики со строительства завода электронного оборудования играли на губных гармониках и футбольных свистках старых моделей.

А впереди процессии шли директор под руку с Аичкой в белой фате, сопровождаемые Миногой в полном параде и Громобоевым в шляпе.

Процессия направлялась к загсу. Ветра не было.

И майор только сейчас вспомнил, что сегодня нерабочий день, и сказал Володину:

– А не все ли равно, из чего сделана дудка – из тростника или чего другого!.. Лишь бы играла.

Володин посмотрел на него странно и хотел что-то ответить, но не сумел, потому что к нему подходила Люся и глядела на него круглыми глазами – зрачок во всю роговицу, как в темноте.

Она подошла и кивнула на загс:

– Пойдем, Федя, заявление подавать. У меня паспорт с собой.

И Володин сошел к ней с крыльца, будто с горки съехал.

Пора было закрывать дело.

Но Громобоев думал иначе.

– Уезжай, – сказала Сиринга. – Прошу тебя.

– Нет… – сказал он. – Они уже кое-что поняли, но рано еще.

– Узнают тебя…

– Боишься?

Сиринга не ответила.

Свадьба утихала. Гудела двое положенных суток, а теперь утихала, и Громобоев вышел с директором на прямой разговор.

– Дальше надо двигаться, дальше, – сказал Громобоев. – То, что вы городок этот начали понимать, – это дело радостное. Но, вы меня извините, все – и ваши и городские – дела похожи на моторизованную кровать.

– Ох уж эти водолазы! – сказал директор.

– Сатирики… – сказал Громобоев. – Шутники. Это они чтоб вам намекнуть: мол, дальше надо думать. Научно-техническая революция уже понимает, что борьба с природой – дело глупое. Останемся одни – с кем бороться? Мы тоже природа.

– С собой бороться трудней всего, – согласился директор.

– А кто должен с собой бороться? – спросил Громобоев.

– Мы.

– А в нас кто?

– Мы, – с силой сказал директор.

– Дерево не усовершенствуется, оно растет, – сказал Громобоев. – Ствол не усовершенствованное семя, а листья не усовершенствованный ствол.

– Что вы предлагаете?

– Нельзя отделить блюдо от способа его готовить. И если меняется способ его изготовления, то блюдо ухудшается, не превращаясь в другое блюдо. Потому что для другого надо все другое, а не усовершенствование прежнего. Есть степень законченности, которую нельзя изменить, не отменяя ее вовсе.

– Что же вы предлагаете? То, что нравится, отменить не просто. А усовершенствование, по-вашему, нелепо. Что остается?

– Признать, что каждый человек – исключение, и не ломать его, а прилаживать к делу. Со своеобразием не борются, а