Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

что она нарушает ритм жизни, правильной гражданской жизни, и вообще – какого черта, почему я должен выполнять чью-то волю, когда даже свою выполнить не удается, и потом такая потеря времени, а времени так мало, а выдумок, которые хотелось бы осуществить, так много. А с другой стороны, где-то в тебе просыпается старый полковой конь. Не очень-то устроен ты в жизни, не много ласки видел, не часто тебя холили, да и сена не всегда хватало, а вот, поди ж ты, бьешь копытом при первом звуке трубы.

Офицерская учеба в этом году была в помещении моего института. В старом здании. У студентов были каникулы, и аудитории стояли пустые, только двоечники шушукались в коридорах. Странное, непередаваемое ощущение: спутанность времен, и затронуты какие-то важные струны. Ведь все позади: и армия, где протрубил семь лет, и институт – еще шесть лет, и вот они снова появились, как во сне, и его можно потрогать, этот сон, и он не рассеивается. Стенные газеты в коридорах, где клеймят несдавших зачеты и призывают вступать в факультетский джаз, и грохот стульев в аудиториях, когда команда – «смир-но!»… и протяжное «товарищи офице-эры»… Я поднимаюсь и ем глазами начальство, которое идет к кафедре. Это Васька Гордеев, которому я когда-то выписывал увольнительную в город и однажды дал по физиономии, когда он заснул на посту, и он меня благодарил за это. Странно, не правда ли? Но это было в 43 году, и он отделался оплеухой и не пошел под трибунал. И вот теперь он мое начальство на две недели, и на носу у него пенсне, как у нашего покойного генерала, и я ем его глазами и две недели буду слушать, как он преподает мне военные новшества, а потом напишу контрольную, и он, может быть, поставит мне зачет. А через две недели он позвонит мне по телефону и скажет: «Слушай, надо бы встретиться». – «Факт, – скажу я. – В одном городе живем. Глупо». И опять встретимся на следующих офицерских сборах. Полиняли товарищи офицеры, хотя одежды на всех довольно роскошные, всякие там меховые воротники и заколки на галстуках.

А потом, когда было кино, и дымный луч проектора был как прожектор, и на экране показывали то, что мы знали гораздо лучше, чем сценарист и режиссер из научпопстудии, потому что они знали только технику, которую им разрешили показать, а мы знали поведение человека на войне, в темноте перегнулся староста нашей группы и сказал: «Слушайте, парни, пора ретироваться». И мы под покровом темноты, прорезанной пляшущим лучом проектора, выскользнули в коридор как тени, и не скрипнула ни одна паркетина расшатанного институтского пола. Потом уже у витых перил, под которыми внизу мерцала мраморная лестница и над которыми вверху мерцал стеклянный купол, мы посмотрели друг на друга и увидели сонные, спокойные лица, привычно скрывающие напряжение, и жизнерадостно посмеялись. Потому что среди нас оказался уважаемый лектор, гвардии подполковник в пенсне Васька Гордеев.

– Старая школа, – удовлетворенно сказал староста группы.

– Лысый ты черт, – сказал я старосте.

– Да и ты, слава богу, протерся, – сказал староста и отдал подполковнику журнал.

– Пойду, товарищи, – сказал Гордеев. – Мне неудобно. Тут все мои студенты.

– Нет, не пойдешь, – сказал я. – Мы сейчас спустимся в ваш научный буфет и выпьем за товарища Степанова, за начальника десанта, за нашего покойного генерала.

Гордеев снял пенсне и замигал глазами.

– Ребята… – сказал он. – В нашем буфете только пиво.

Потом мы выпили горького пива в буфете самообслуживания, и вспоминали и то и се, и съели свои бутерброды с кетой и пшенную кашу с котлетами. А потом мы попрощались с Васей Гордеевым и пошли искать укромного местечка, чтобы переждать научно-популярную кинокартину, которая вcе шла и шла и никак не могла кончиться; и не проходило чувство горечи, наверно от пива, и нам надо было переждать где-то, чтобы не подводить подполковника, у которого было пенсне точь-в-точь как у покойного генерала. А пальто нам не выдавали до конца занятий, потому что начальство знало: у этих товарищей офицеров замашки остались все прежние, военных десятиклассников 41 года.

У какой-то балюстрады стоял стол, и там занималась прекрасная студентка. Она поглядывала на наши маневры и усмехалась понимающе.

– Слушайте, – сказал я. – Мы – беглецы. Где здесь какой-нибудь стог сена, чтобы укрыться? Вы с какого факультета?

– С экономического.

– А почему вы сценарий читаете?

Она затуманилась:

– Я знакома с одним сценаристом.

– У нас с кино сложные отношения, – сказал староста и, перегнувшись через балюстраду, подмигнул нам.

Мы посмотрели, а там у раздевалки бродили толпами товарищи офицеры, которые томились в ожидании конца картины, где все, что касается военной техники, – правда, а все, что касается человека на войне, – вранье.

Но тут прекрасная студентка заторопилась и поднялась навстречу высокому, тоже необыкновенно прекрасному молодому человеку с оскорбленно-вдохновенным лицом, и мы сразу поняли, что картина кончилась и сценарист один досмотрел ее и теперь шел на свидание со своей экономичкой, чтобы пожаловаться на непонимание товарищей офицеров.

– Ребята, может, продолжим наш ночной поиск? – сказал я.

– Ты все такой же. Не укатался еще, – сказал староста.

Ничего я не такой же. Просто у них есть семьи, а у меня распалась… И я теперь стал юный и допризывный, хоть на танцульку иди.

Я и пошел.

Надел пальто, шапка и перчатки в руке, на улицу вышел, был сильный мороз. Гляжу, поднимается передо мною плакат, призывающий идти на главную московскую танцульку в Манеже, где меня ожидают неслыханные удовольствия. Я перешел дорогу, купил билет, разделся в раздевалке и кинулся в омут удовольствий. Омут оказался огромным залом, похожим на ангар, и там был механический настольный футбол и кольца, которые накидывали на деревянных кенгуру, и в центре играл джаз, и женщина с неистовым голосом развешивала тексты песен для разучивания, и буквы песен были как в кабинете, где подбирают очки. И весь зал гудел песню, а потом ползала танцевало, а ползала кидало кольца в деревянную живность или дергало за рукоятки, и механические футболисты дрыгали ногами и гоняли теннисный мячик. Ужасно какой разгул царил в этом Манеже. И девочки с огромными прическами времен Анны Иоанновны и ее временщика Бирона испуганно стояли и сидели у стенок и ждали, когда же наконец произойдет та главная, ошеломляющая встреча, о которой так хорошо написано во многих книгах. А потом женщина опять неистовствовала, развешивала свои медицинские полотнища, и весь зал гудел песню насчет того, что у всех здесь присутствующих мальчиков и девочек имеется любовь, которая посильнее, чем любовь Ромео к Джульетте. Тут ко мне подошел Виталька.

– Пришел, так сказать, на молодежь посмотреть? – спросил он.

– Ага.

– Ну и как?

– Посмотрел.

Я посмотрел. Ничего. Симпатичный десятиклассник выпуска 1964 года. С ума сойти!