Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Вы все время знали? – спрашивает Сергей Иванович.

– Нет. Догадался, когда Аичка заплакала…

Сергей Иванович и Фонин смотрят на него.

– Он ее все время шантажировал, – сказал Громобоев. – Аичка боялась, что он расскажет, кто мы такие… я и ее тетя, которая меня никогда не понимала.

Он поднимается и складывает бумаги, потом говорит:

– Когда его приведут, пусть майор спросит, куда он девал нож, которым его якобы убили. Не могу догадаться… Остальное мне неинтересно.

И уходит.

– Вот дает Громобоев, – говорит Фонин. – Вот дает!

Потом без стука, мягко так распахивается дверь и входит возбужденный майор.

– Васька Золотов в прихожей сидит. Сам прибежал, ублюдок. Говорит: «Громобоев знает, что я живой». Говорит: «Я об этом догадался, когда сарай, где я прятался, ветром сдуло».

Провожали Громобоева и Миногу.

– Кто вы такие? – спросили их напрямик. – Может, разведчики?

– Нет.

– Может, вы старые боги?

– Нет.

– Может, вы пришельцы?

– Нет.

– А кто же вы?

– Мы – это вы.

– Непонятно. Оставайтесь. Жили бы здесь…

– Мы придем, когда вы поймете…

Незначительный Сулин ловил удочкой рыбу, то есть не нарушал правил охоты и рыболовства, но рыба не клевала.

Проходивший майор спросил его:

– Отчего мрачный, Сулин?

– Не ловится. Не фартит.

– А зачем ловишь?

– Другие же ловят.

– А ты рыбу любишь?

– Нет.

– Потому и не ловится, – сказал майор с внезапной яростью. – А ну, давай отсюда!

И долго смотрел ему вслед.

Аверьянов и Абрам везли по шоссе оборудование для универсама, который заканчивали строить вместо захудалой Абрамовой продпалатки, и увидели, как по вечернему шоссе от города двигались несколько человек. Они пригляделись и поняли, что это из города уходили водолазы.

Они играли в чехарду и кричали:

– Прыгай, старик, прыгай!

И Громобоев прыгал, придерживая шляпу.

Рядом шли художник налегке и Минога. Художник играл на губной гармошке, а Минога шла босиком, легко, будто танцевала.

И последнее.

Незадолго до их ухода из города на месте костра на берегу реки расцвел невиданной красоты огромный цветок.

Город бегал его смотреть в нерабочее время. И, не ожидая зимы, его накрыли оранжереей.

Приехала комиссия, вызванная учителем ботаники, но определить, что за цветок, не смогла. В справочниках его не оказалось. Хотели было срезать его, чтобы изучить, но городские хулиганы не дали.

Сказали, что «начистят хлебало каждому, кто подойдет к цветку ближе чем на четыре лаптя».

Тогда комиссия запросила у Миноги, не знает ли она? Минога ответила лениво, что не знает.

Но город смеялся.

Корабль с крыльями из тополиного пуха

Рассказы

Барабан на лунной дороге

Ресторан был отличный, и одежды, и вино, и джаз, и лица были экзотические, а все не так получилось. Это я насчет того, как мы с Ниной Кононовой были в Париже. Туристическая поездка. Там у нас был один случай. Даже не случай, а разговор.

Мы сидели близко к эстраде и все смотрели на ударника. Отлично работал, прямо король. Вернее, не мы на него смотрели, а он на нас. Я спросила:

– Почему он нас разглядывает?

Сотрудник советского консульства, который пришел с нами, ответил:

– Он не вас разглядывает, а меня. Вчера в консульство приходил, выяснял кое-что. Он русский.

Ударника звали Виктором. Он к нам подсел и спросил:

– Зачем вы сюда пришли?

– Да вот хотели посмотреть ночную жизнь. В Москве этого нет.

Виктор спросил:

– Мадемуазель… как сейчас в Москве? Холодно?

– Мороз, – сказала я.

Он меня назвал мадемуазель. Какое приятное, ласковое слово!

И тогда он рассказал, как в пионерском лагере ловил раков.

Он уехал из Москвы в сорок первом году. Мама у него была инженер. Служила на электрозаводе. Поехали летом к бабке в Белоруссию. Там их застала война. Обычная история тех лет. Потом оккупация, потом угнали в Германию, потом – в Бельгию на военный завод, потом мама умерла от язвы желудка. Виктору тогда было четырнадцать лет. Его спрятали бельгийцы. Он все хорошо помнит. Он вообще все хорошо помнит. Как был в пионерском отряде в Москве, учился в образцовой школе, а шефствовал над ними электрозавод. У школы был великолепный пионерлагерь, бывшее имение графа Келлера, с тенистыми прудами и плакучими ивами, и там в Виктора влюбилась одна девочка с длинными белыми косами. Она лучше всех читала «Мцыри» Лермонтова и получила премию, и Виктор получил премию за то, что вылепил из пластилина Рыцаря печального образа Дон Кихота. А потом он ночью поставил своего Дон Кихота на окно той девочки.

А потом они все пошли в поход за двадцать километров от лагеря и поставили палатки, а внизу, в овраге, среди сплошной зелени текла маленькая речка. Всю ночь они жгли костры и пели песни:

Летим мы, товарищ, дорогой высокой,

Наш путь над тайгою пролег.

Амур мой широкий, Байкал мой глубокий.

Мой Дальний,

Советский Восток…

А когда все улеглись, Виктор просунул под край палатки руку (палатка девочек стояла близко), и она тоже просунула руку под палатку, и всю ночь Виктор держал за руку ту девочку, и руки у них совсем не закоченели, хотя трава между палатками была вся мокрая от росы.

А наутро он встал первым и спустился вниз к речке через кусты, которыми зарос овраг. Он хотел умыться, но его за палец укусил рак. Тогда он влез в воду. А вода была ледяная, потому что солнце еще только всходило и не доставало до дна оврага. А он шарил руками под берегом и прямо из нор доставал огромных раков и выкидывал их на траву. Когда горнист протрубил на завтрак – старый такой сигнал, под который мальчишки пели слова: «Бери ложку, бери бак, ложки нету – лопай так», – у него раков было на целую кастрюлю. Пока варили раков с солью, с перцем, с лавровым листом, он все не мог отогреться у костра и лязгал зубами и все его хвалили за инициативу. И только девочка с белыми косами знала, в чем тут дело…

Виктор все говорил и говорил. А на сцене под электронную музыку танцевали девушки, а он все угощал нас оранжадом и рассказывал, как он ловил раков и про девочку с белыми косами, а потом сказал:

– Может быть, не надо смотреть на сцену?.. Потому что сейчас будет стриптиз, а это, знаете ли, на любителя…

Парень из нашей делегации, Сережа, вдруг оскалился, как волк:

– Нет уж, пусть смотрят на стриптиз… Пусть смотрят на это элегантное развлечение…

Парень был все время некрасивый, а тут, когда рассвирепел,