Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Муж. Меня пугает, что тебя устраивает такое времяпрепровождение. Вот вчера вечером я ничего не делал. Стоял здесь у стола, а ты сидела там на тахте и лопалась от злости. Мрачный призрак передо мной маячит.

(Мрачный призрак перед ним маячит!)

Такое впечатление, что чем больше барахла, тем хуже жизнь. Понимаешь, что пугает, – не стало общих дел, кроме деловых дел. Ужасно, что, кроме этого, ничего нет. Я еще весной это заметил. Я тебе говорил об этом…

(Сейчас разговор перейдет на меня.)

Жена. Я слышу, как он («он» – это я), как он с какой-то бабой разговаривает. Я тысячу лет от тебя не слышала таких слов, какие он ей говорит.

Оказывается, есть люди, которые мне завидуют. Вот чудеса! «Какая-то баба» – это Ирина. Юная сослуживица. Она как-то раз принесла мне отпускные деньги, оглядела мою комнату и сказала:

– Хватит. Стыдно.

А потом собрала накопившиеся бутылки в две авоськи.

– Я их собирался сдавать, – нерешительно сказал я.

Но она отдала бутылки лифтерше.

– Не обеднеете, – сказала она.

Я не обеднел. Я только никуда не поехал в отпуск. Потому что вся квартира разлетелась кто куда, а у Ирины отпуск был в следующем месяце. А тогда она не поехала в отпуск.

Я собирался бриться. Включил электробритву – не работает.

– Московское время девять часов пятнадцать минут, – сказал приемник. – Сейчас прозвучит музыка из советских оперетт.

Даже в мелочах утро было торжественное. Солнце освещало противоположную сторону дома, и темная тень скрывала половину нашего двора-колодца. Из тени вышел мальчик и ударил палкой по пустому цинковому баку из-под мусора. Эхо поскакало мячиком.

– Виталька! – крикнул я.

– Чего?

– У меня бритва не работает.

– Сейчас.

Я в основном теоретик, а Виталька – практик. У нас весь чулан забит недопаянными транзисторами. Он из любой мыльницы в два дня делает приемник – и в чулан его, как только он заговорит. Виталька ищет лучший вариант. Слава богу, хоть кончились взрывы и фейерверки. Однажды у него на кухне вспыхнула вата, и он выкинул ее в окно. А потом пришел пенсионер с прожженным плащом, запахло судом и горелым капроном, и пришлось платить за плащ. Вот молодежь пошла! Разве мы такие были? Мы с его отцом были не такие. Мы на свалке за линией электрички отыскивали пули и выплавляли из них свинец на газовой плите. Однажды из пули вылез какой-то стержень и развернулся серой пальмой.

– Ложись! – крикнул я.

Мы кинулись на пол, раздался взрыв, и нам влепило свинцом: ему в мочку уха, мне в ладонь.

– Держи, – сказал Виталька.

– Гляди, – сказал я.

Мы высунулись в окно. Длинная тень, закрывавшая половину двора, отошла к подъездам, и на середине освещенного двора оказался корабль. Он стоял вверх дном на четырех козлах, и солнце освещало свежие доски, сваленные рядом, видимо, для обшивки.

– Откуда эта лайба? – спросил я.

– Не знаю. Ночью притащили на прицепе. Какие-то чудаки.

– Делать им нечего, – сказал я.

– А ты не подначивай меня.

Внизу вокруг корабля уже толпились любопытные, и бородатый дядька в берете выкладывал на доски из портфеля электродрель.

– Виталька… пойдем вниз и скажем ему, что нам завидно, – предложил я.

– Подумаешь! – сказал Виталик.

– Ну, тогда сходи за квасом, – сказал я.

Может, ему не завидно. А мне завидно.

Я спустился вниз и постоял у щелястых бортов корабля и, вздохнув, сказал бородачу с беретом:

– Завидно…

Бородач улыбнулся и расцвел. Он был как Тур Хейердал. Я сказал ему «завидно» и вдруг почувствовал, что я сфальшивил, мне ни капли не завидно. Почему считается, что надо завидовать кораблям, всяким там парусникам. Я горожанин. Я люблю асфальт, и окурки на мостовой, и звезды над крышами, и рев грузовиков на окраинных шоссе. А в море – вода. А что в ней, в этой воде? Вода должна быть в водопроводе.

– Весь дом вам завидует, – сказал я.

Тур Хейердал опять заулыбался и впился электродрелью в обшивку – черный шнур он протянул через двор в окно первого этажа, и на всех балконах стояли остатки великих семей, разъехавшихся в отпуск, на дачу.

А лето шло, и корабль строился. Я ездил в Серебряный Бор и транжирил отпуск. Виталька болтался по Москве, потом возвращался со справочниками. Он готовился к институту. А потом однажды была ночь, и гитара бренчала потихонечку, и тени отшатывались в подъездах. Наступил час поцелуев. Тихая музыка и меланхолические фонари. Это хорошо, не правда ли?

– Что, брат, худо? – спросил я Витальку.

Мы почему-то оказались вдвоем возле корабля.

– Не знаю, – сказал он.

Ночной корабль плыл по двору вверх килем. Его обшили вторым слоем бортов, удлинили корму и надстроили киль.

– Стекловолокном будут покрывать, – сказал он.

– Стало быть, худо.

– Из регистра приезжали спецы, хвалили конструкцию. Сказали, надо перенять опыт. Много старых шлюпок списано, а могут служить… Недорого стоит. Потом лаком покрыть. Сушить можно спиралью с рефлектором.

– Что, брат, плывешь кверху килем? – спросил я. – Ну, что у тебя стряслось?

– Ничего не стряслось.

– А почему киснешь?

– Потому что ничего не стряслось. Все известно наперед. Кончил школу, уволился с работы, а больше ничего не стряслось.

– Ну-ну, – сказал я. – Какой сарказм! Давай, давай. Что же тебе известно наперед?

– Сейчас ты скажешь: молодость не должна бояться дорог и все такое. Бригантина поднимает паруса.

– А что? Недорого стоит, правда? – спросил я.

– Не знаю.

– Потому и мечешься, что не знаешь.

– А ты тогда почему мечешься?

– Потому что знаю. Дорого стоит. Потому и мечусь. Вот в чем между нами разница, киса. Недобрал я в свое время бригантин, парусов и прочего, а теперь поздно.

– Почему поздно? Отпусти бороду и построй пароход.

– Не пойдет. Я горожанин. Терпеть не могу корабли.

– Я тоже терпеть не могу корабли.

– Тогда пошли домой.

Мы двинулись к подъезду, у которого на венских стульях сидели лифтерши, утомленные сплетнями. Всё они про меня знают. Рентген. Мы прошли мимо хищных взглядов и влезли в лифт. Двинулись. Загробный голос диспетчера спросил сквозь дырочки в стенке кабины:

– Как работает лифт? Нет ли жалоб?

– Ни жалоб нет, ни предложений. Отключитесь, – сказал Виталька.

– Чересчур ты умный, – сказал голос. – Я вот пожалуюсь родителям, хулиган.

Мы вылезли и вошли в пустую квартиру и выпили бидон квасу.

– Знаешь, кто мы? – спросил Виталька. – Мы с тобой продукты эпохи, и у нас конфликт отцов и детей.

– Ерунда, – сказал я. – У нас конфликт дядек и племянников. Пошли спать, продукт. Ты мечешься потому, что треплешься, а треплешься потому, что спасаешься от поступков. Каждый, кто спасается от поступков и плывет вверх килем по течению, говорит, что он продукт эпохи.

– Скажи… – спросил он. – Как ты мог допустить, что у тебя так получилось?

– А вот это уж тебя не касается. Понятно?

Он открыл рот, хотел ответить.

– Нечего сказать, верно?

– Чересчур