Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Он же в этом году кончает. И я за это время тоже кое-что окончил. Мы с ним оба постарели на десять лет.

– Ну, в чем дело? – спросил я. – Только говори сразу. Не канючь. Впрочем, не продолжай. Вы решили уйти от пошлых придворных танцев и собраться в тесном лицейском кругу. Вам нужна комната, потому что твое семейство ест холодец и топает ногами и вам некуда деться, а твой любимый дядя Костя, как всем известно, начинает новую жизнь, и самое интересное в личности дяди Кости – это его комната, которая еще не освоена человеком.

– Зачем так говорить? Я не подонок, – угрюмо сказал он.

– Не перебивай, – сказал я.

Шесть пар глаз напряженно наблюдали за нами, и колыхались прически времен Анны Иоанновны, и я все старался понять, какая пара глаз для Витальки главная. Но ничего не понял. Глаза отличались только по цвету – карие, голубые, зеленые, а выражение одинаковое – напряженное и растерянное.

– Вас будет двенадцать? – спросил я.

– С тобой тринадцать, – сказал он. – Девчонки там все приберут.

– Нет, – сказал я, – двенадцать. Вот тебе ключ.

Все шесть рыжих причесок и шесть галстуков повеселели, хотя ключ я сунул ему незаметно. Наверно, телепатия.

Потом мы пошли одеваться, и за нами потянулись еще одиннадцать. Виталька оделся сам, а мне гардеробщик подал пальто и даже помял под мышками и стоял, держа в руке мой шарф и шапку, похожую на скальп.

– Быстро ухо’дите. Не понравилось? – спросил он задумчиво, получив двугривенный.

– Зал большой, – сказал я.

– Все лучше, чем в подворотнях шляться, – сказал он и кивнул на ребят и девочек, которые расхватывали одежду.

Я посмотрел на этого охотника за скальпами. С чего он взял, что я с ним заодно? А с кем я заодно?

Я подошел к зеркалу одновременно с Виталькой. Ростом он пониже и щуплый еще. Ничего. Оправится. В 41-м, летом, когда мы рыли траншеи под Москвой, у нас тоже шеи болтались в воротничках гимнастерок и пилотки сидели на ушах и бабы вздыхали и носили нам попить.

– Офицерские сборы закончились? – спросил он.

– Нет еще.

– Скажи, – спросил он, глядя в зеркало, – вот когда солдат сидит в окопе или, например, идет в атаку, в штыки, неужели он все это время думает, что он защищает Родину?

Он упорно смотрел в зеркало. Все серьезные вопросы они теперь задают, не глядя в глаза. Такие крепкие, мужественные парни из геологических радиопередач для старших школьников.

– Во-первых, в окопе не сидят, а стоят, а во-вторых, в атаку не идут, а в основном ползут и прикрывают морду лопаткой. Этой же лопаткой в основном и дерутся: со штыком в траншее не повернешься. Но годятся еще нож, граната, пистолет. И в этот момент они не думают, что защищают Родину, а дерутся. Потому что это единственный способ выжить в атаке. А защищают Родину живые, а не покойники. И надо уметь ее защищать. Профессионально. И не задавать такие вопросы на танцульках, а то сами потом хнычете, что высокие слова приедаются. Я вот думаю, не отнять ли у тебя ключ, пижон?

– А где тебя еще спрашивать? – сказал он. – Тебя дома никогда нет.

– Пошли, – сказал я.

Мы вышли на Манежную площадь. Ночка была морозная. По асфальту летела поземка. У фонарей плясали белые мухи. На ступенях Манежа топтались одиннадцать неизвестных, дожидаясь ключа от теплой комнаты, где только мне было холодно в эту субботнюю ночь.

А потом Виталька ушел со своими, а я со своими. А потом кто-то догнал меня на тонких каблуках.

– Идемте с нами. Нехорошо, – сказала она своим голосом с трещинкой.

– Там в холодильнике есть пельмени и масло. Не поленитесь, сделайте. Не давайте им пить без закуски. Нет, малыш, – сказал я, – у вас своя компания, у меня своя.

Потом я довольно легко достал билеты на последний сеанс «Развода по-итальянски», посмотрел, как это у них там делается, и решил, никого я не буду убивать, а пойду-ка я лучше погуляю по переулкам, где такие симпатичные белые мухи под фонарями.

А потом я пришел домой и поднялся в лифте, где на двери было написано: «Алла дура», а пониже ответ: «Ты сам три дня не умывался» – старая Виталькина работа и его приятельницы из 4-го класса «А». Вошел в квартиру, где в открытую фрамугу кухни все еще вытекал папиросный дым, и на двери своей комнаты я нашел ключ, привязанный шелковой лентой, нежной на ощупь. А в комнате все было вылизано и выметено и расставлено по местам, и от ровно расставленных книг еле слышно пахло рижскими духами.

«Дурачье, – подумал я. – Когда же вы танцевали…»

Ну а потом пришла весна. Пыльная и бестолковая. Я весну никогда не любил. Весна – это пора экзаменов. Это только так говорится, что весной все расцветает – и травка, и лирика, и т. д. На самом деле весной все напрягается. Это как перед прыжком. Весна – это ожидание, это пауза перед поступками, весна – это всегда внутренний конфликт, это столкновение между «хочу» и «должен» и в результате раздражение и усталость. Это только кажется, что весна лирична, на самом деле весна драматична. Весну я пропускаю. Мне ее вспоминать не хочется. Мы с Виталькой мало встречались в эту весну. У него свое, у меня свое. Скажу только одно: и я, и Виталька держали экзамены, и оба выдержали.

А потом началось странное лето. Ну, может, оно было странным только для меня и для Витальки. Потому, что мы оба сдали свои экзамены и оба оказались как бы предоставлены самим себе. Нет, конечно. Жизнь – это не сурдокамера: даже если спрячешься в комнате, и то жизнь тычется в двери, приятная или неприятная. То за квартиру платить придет повестка из домоуправления, то шум листвы занесет вечерний сквозняк. Жара стояла страшная, и старожилы ее, конечно, опять не запомнили.

Пролетают, проскакивают дни, вечно в тревоге сердце человеческое, и нет того, кто бы достиг покоя. Разлетелась наша квартира, кто в отпуск, кто в командировку, и остались мы втроем. Я, Виталька и тишина. А до этого было шумно недели две. До этого сошлись все шумы. Целыми днями по всей крыше нашего огромного дома в десяток молотков колотили кровельщики, за обеими стенами моей комнаты бесконечно грохотали магнитофоны, из кранов в кухне и в ванной лилась вода – мыли посуду и купались, на четырех конфорках газовой плиты свирепствовали сковороды, хлопали и клацали замки комнат, шкафов и холодильников. Дом стал не дом, а фабрика. Подумать о чем-нибудь толковом можно было только по ночам, но и ночью ревели ошалевшие летние коты, бряцали гитары, а за стеной супружеская пара научно выясняла отношения.

– Меня эта формула жизни не устраивает, – гудел муж. («Формула жизни».