Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– А ты пожалуйся родителям, – сказал я. – Ты что, с Валей поссорился? Почему ты сегодня взвинченный?

– Из-за тебя! – крикнул он.

У меня все похолодело внутри.

– Я же молился на тебя… с детства! – крикнул он.

– Молиться не надо. Религия – опиум для народа, – сказал я ровным голосом.

Он весь искривился:

– Костя… хочешь, мы с ребятами им рыло набьем?.. До поезда осталось двое суток.

– Цыц… До какого поезда?

Он всхлипнул. Убежал на кухню. Зашелестела вода. Он вернулся.

– Я уезжаю в Ленинград, Костя.

– Ну. Дальше.

– Я поступаю в морское училище.

– Вот так штука… – сказал я.

Родители прилетели на другой день.

Еще успели собрать его как следует, еще успели сделать проводы.

Был свиной холодец. Была «столичная». Были мальчики, которые кончали с ним сначала дневную, потом вечернюю школу и два года работали на заводе. Они ели холодец и пили «столичную», и держались все более прямо, и дружно хохотали, когда рассказывали друг другу анекдоты из солдатской жизни, которые они слышали от отцов и которые те слышали, когда были мальчишками.

Все наладилось. Никто не ожидал от него, а он совершил поступок. И теперь ребята провожали его, и за столом не было девочек. Самый долговязый перегнулся к нему и спросил:

– Ну ладно, не в институт, а в армию. Что это даст тебе лично?

– Не знаю, – сказал Виталька. Потом подумал и сказал: – Верность.

Я не пошел провожать его на вокзал. Мы отправили всех вперед, а сами задержались у лифта. Он вдруг смущенно улыбнулся и сказал:

– А я еще помню, как ты награды носил.

– Ладно. Давай без лирики, офицер.

Тоненький, неокрепший еще парнишка стоял у открытой двери лифта.

– Вот что, – сказал я. – Если хочешь служить легко, служи хорошо. Это не я придумал. Это мне отец сказал, когда я в армию уходил. И еще. Человек стоит столько, сколько он может заплатить добровольно.

– Здорово придумано. Я запишу, – сказал он.

Снизу раздался стук. Кто-то требовал лифт.

– Напиши мне.

– А ты мне напиши… – сказал он и замялся, – как там кораблик наш во дворе, как твои дела.

– Ладно. Добро, – сказал я.

Мы расцеловались. Пылкость, правда, сейчас не в моде.

Ничего. У нас с Виталькой она в моде. Главное, что корабли всегда останутся в моде. Даже когда они все будут без пушек, ракет и чего там еще придумают. Потому что всегда кто-нибудь захочет плавать не по застывшим волнам тарелки с холодцом, а по живым волнам веселого моря. Что же касается холодца, кто от него отказывается? Отличная закуска.

Вот опять телефон звонит, и слышен разговор из коридора.

– Виталика? – спрашивает его отец.

– Да, – отвечает голос с трещинкой.

– Его, простите, нет в Москве.

– Нет в Москве?

– Он, простите, в Ленинграде. Он там учится.

– Ах, учится… А он не будет в Москве?

– Он нескоро будет в Москве. Он в военном училище.

– А-а…

– Если хотите, я могу его адрес дать.

Быстро:

– Можете? Дайте, пожалуйста.

Доигрываются телефонные звонки. Доигрываются маленькие еще драмы, хвостики какие-то. В армию ушел просто Виталька, и окончился у него этап жизни. Но кончился и у взрослых этап жизни. На их глазах прошел мальчик. Загадочный для самого себя и такой понятный для окружающих. Хотя обыкновенно принято считать, что все обстоит как раз наоборот.

Два постскриптума

Он вытащил из футлярчика самопишущую ручку «паркер» и стал писать письмо в Мюнхен. А происходило это в Москве летним вечером в 1964 году. Человек был пожилой и хорошо одетый. И вечер был прекрасный.

«…Ничего не удалось, Коля, – выводило перо. – Ответа нет, но ясно, что отказали. Сегодня мой последний день в Москве. Я провел его в гостинице, ожидая ответа, и заказал билет на завтра. Ты был прав. Не надо было ехать сюда и бередить душу и тормошить людей, которые забыли и думать о нашем существовании. У них свое, у нас свое. Хотя что у нас свое, убей бог, не знаю! Воспоминания свои, грехи, тоска своя, а вот у них действительно все свое…»

Он перестал писать, потому что группа девушек вышла из бассейна и помешала ему слушать музыку, которая доносилась из репродуктора над водой. Девушки были смешные и притворялись олимпийскими победительницами, а те, кто еще дожидался своей очереди плавать, смотрели на них завистливыми глазами.

Он стал думать о том, что же у него свое, но мысли путались. Вдруг начинали звучать никому не нужные теперь, непроизнесенные речи. Многословие его губило и еще жадность. Все ему было нужно. И чтобы дом был, и чтобы ездить всюду, и чтобы было красиво. А люди давно уже смотрели на него как на аттракцион. И вот он сидит в свой последний вечер в Москве возле центрального бассейна и только из-за матовых стеклянных плиток, которыми огорожен бассейн, не видит, что Земля круглая, и он уже обошел ее раз двести, и мог бы, наверно, увидеть собственную спину, если бы умел показывать фокусы.

А как он мечтал о хороших фокусах! Вот он открывает чемодан и вынимает хорошую жизнь. Она ему надоела – он прячет ее в чемодан, и слабо щелкают замки. Все хотел показывать фокусы, чудак! А фокус-то не удался.

«…Зачем я опять пришел к этому бассейну? Разве я в гостинице не мог написать письмо? Разумеется, мог. Это случилось несколько часов назад, когда я первый раз сюда пришел. Я тогда не выдержал бессмысленного ожидания, пошел пройтись по городу, и услышал музыку из репродукторов, и увидел лазоревую воду, и коричневых пловцов, и дома, освещенные вечерним солнцем, и зеленые купы деревьев там, внизу, у бассейна.

А потом вышли три девушки. Они были как три грации. Они расчесывали волосы, как три грации, и глядели на всех, как три грации, а потом увидели женщину с мороженым и сразу стали как три больших щенка. Тогда я решил с ними познакомиться. Это было несложно. Просто маленький фокус. Надо в воздухе поймать три пачки мороженого и вручить трем грациям и услышать их писк. А потом расплатиться с мороженщицей. Что нужно всем щенкам на свете? Чудеса. Они меня совсем не дичились потому, что я старый и седой. И на вид я был совсем счастливый.

Конечно, ты можешь считать меня старым болваном, который рассказывает гимназисткам разные байки. Но я захотел посмотреть, как будет выглядеть наша с тобой история, если рассказать все это на улице, а не где-нибудь в учреждении. Клянусь честью, я все рассказал. Меня можно понять. Я ведь уезжаю, Коля, а между ними и мной стена, вроде Китайгородской, помнишь? Кстати, Китайгородскую стену они сломали. Нет ее, Коля. Нет стены у Ильинки, ни букинистов у стены, ни