Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Ступайте, – сказала Минога. – Устала я…

И опять все не знали, как им быть.

– Товарищ художник, – сказал Володин. – А вы нам картину не покажете?

– Нет, – сказал художник.

И повернул картину к стене.

А когда повернул, то на тыльной некрашеной стороне холста все прочли размашистую надпись: «Сиринга», сделанную углем.

Тут вбежала Аичка и закричала:

– Тетя Дуся! Указ нашли от тысяча девятьсот сорок четвертого года! – И запнулась. – …Посмертно…

Стояла полная тишина.

– Вот какие чудеса, Евдокия Михайловна… Посмертно, – сказал Володин.

– Рано схоронили, – сказала Минога.

И все поняли, что чудеса еще, может, только начинаются.

Что и подтвердилось незамедлительно.

На улице раздался дробный треск типа мотоциклетного. Все оглянулись на открытую дверь и несколько секунд всматривались. Потом Володин вынул свисток и кинулся вон.

По улице мчались никелированные кровати. На колесах и с моторами.

Распоясавшиеся хулиганы Паша-из-Самарканда и Гундосый, а на третьей кровати незнакомый молодец мчались на усовершенствованных кроватях куда-то вдаль.

Когда Володин догнал их на своем мотоцикле за городской чертой на шоссе и загородил дорогу, выяснилось, что на кроватях установлены моторы от бензопилы «Дружба», купленные недавно в городском магазине и имевшие гарантию.

И, несмотря на фанерные таблички, висевшие на никелированных пу’почках заднего обзора с одинаковыми надписями «Испытание», Володин сказал:

– За колеса дадите ответ… И за систему управления.

Потому что на двенадцать колес на трех кроватях не имелось документов, а система управления была выполнена халтурно, и кровати могли мчаться фактически только по прямой, что хотя и облегчало преследование, но представляло несомненную опасность для пешеходов.

– Разворачивайте обратно, – сказал Володин.

– Обижаешь, начальник, – сказал неизвестный молодец, оказавшийся приезжим водолазом-спортсменом и автолюбителем-инструктором. – Всюду развивается любительское автомобилестроение.

– Это, по-вашему, автомашины?.. – задохнулся Володин.

– Это схема типа «багги», – сказал автолюбитель-водолаз.

Но Володина обдурить было нельзя. Может быть, приезжий водолаз и думал, как говорил, но насчет местных Паши-из-Самарканда и Гундосого у Володина сомнений не было – с их стороны это была очередная хулиганская выходка и протест против новой жизни. Потому что кровати были взяты с новенькой свалки, куда жители сваливали устаревшую мебель в хорошем состоянии, потому что, как всегда, новая жизнь начинается со смены мебели.

– Разворачивайтесь к городу, – сказал Володин. – Заносите… Заносите… Вас как зовут?

– Теодор, – ответил водолаз.

– Федор? – спросил Володин.

– Нет, – сказал тезка-водолаз. – Теодор… Теодор Николаевич.

И тогда Володин решил обратиться к справочной литературе.

…Директор спустил ноги на пол.

– Что ты? – испуганно спросила молодая жена.

– Подожди, – ответил директор. – Подожди. Мне нужно срочно отыскать один справочник.

– Какой? – спросила она.

– Справочник по мифологии.

– Иди ко мне, – сказала Аичка. – Справочника в доме нет… Я его отдала лейтенанту Володину.

– Что ты наделала? – сказал директор. – Он же всерьез поверит!

– Стройненькая… – сказала отличница Люся Павлику-из-Самарканда, глядя на фотографию его жены, висевшую на стене, оклеенной обоями в незапамятном году.

Павлик-из-Самарканда был вдовец и приходился отличнице Люсе семиюродным дядей, что, по понятиям этого городка, считалось близкой родней, и Люся забегала к нему прибираться в очередь с другими родственниками.

– Как она добилась таких результатов? – спросила Люся.

Жена его померла десять лет спустя после войны, и Павлик-из-Самарканда сразу уехал в южные республики, но через несколько лет вернулся, так и не женившись. Вел рассеянный образ жизни и нарушал постановления о спокойствии.

– Стройненькая… Как она добилась таких результатов? – спросила Люся.

– Ела много, – сказал Павлик-из-Самарканда.

– Как это может быть? – спросила Люся. – Ела много и худенькая… Так не может быть.

– Может, – ответил Павлик-из-Самарканда. – У герра Зибеля еще и не то бывало.

И Люся поняла, что лучше не спрашивать. Но он неожиданно рассказал сам:

– Тут голод был при немцах… Ее в поле подобрали и привели к герру Зибелю. А он добрый был, когда пьяный… «Ешь, – говорит. – Ешь…» А ей нельзя было сало есть с голодухи… «Ешь, – говорит, – а то пиф-пиф… Ешь, еще ешь…» Она упала… Еле откачали потом.

Отличница Люся быстро отодвинула бутерброд с розовым салом домашнего посола, которое она очень любила, а Павлик-из-Самарканда умел готовить как никто, и быстро ушла.

А он продолжал собираться к Володину, который последнее время стал странный и беспокойный, и некоторые даже видели, как он лунной ночью ходил по берегу у камышей и пел.

– Товарищ майор, куда вы ездили с Сергей Иванычем? – спросил Володин.

– В центр.

– Какие указания?

– Кончать битву молока с транзисторами.

– Какую битву?

– Так и сказали: кончайте дурацкую битву молока с транзисторами, – ответил майор.

– Понял… А как?

– Не сказали.

– Значит, ждут инициативы. А насчет товарища Громобоева что сказали? – спросил Володин.

– Сказали – не мешайте ему… А что с вами творится, Володин?

Володин улыбнулся непонятной улыбкой.

– Говорят, вы поете в камышах? – спросил майор.

– Пою.

– Ну?.. Докладывай.

– Товарищ майор. Я вызвал Горохова на одиннадцать ноль-ноль. Он дает интересные показания.

– Кто такой? Ах да, Павлик-из-Самарканда. Горохов, скажи ты!..

– Может, послушаете?

– Послушаем. А что за дела с никелированными моторизованными кроватями?

– Самоделка. Модель испытывали типа «багги».

– Ты мне баки не забивай, – сказал майор. – Откуда моторы, колеса и прочие детали? Ворованные?

– Купленные. На все есть документы.

– Тогда другое дело.

– Входи, Горохов, – сказал младший лейтенант Володин. – Уже двенадцать минут двенадцатого.

– Здравия желаю, – сказал Павлик-из-Самарканда. – Опоздал из-за колебания.

– Неясно говоришь.

– Все думал, вы меня за чокнутого посчитаете.

– Это не оправдание, Горохов. Повтори товарищу майору, что ты мне рассказал.

– Опасаюсь, вы меня за чокнутого посчитаете, – повторил Павлик-из-Самарканда, однако повторил и рассказ.

Якобы ездил он в столицу в глазной госпиталь лечиться лазарем.

– Лазером.

– Я и говорю. Лазари стоят в подвале, вода капает. Голову привязывают и в глаз из лазаря стреляют. Но не больно. Доктора волноваться не велят, а нянечки и раздатчицы в столовой кровь пьют. А внизу, на контроле, еще один кровопивец сидит и больных матом кроет, чуть ему в глаз не дал.

– Не отвлекайтесь.

– Я думаю, надо отвлечься. Сговорились мы с соседом Кыскырбаевым, как выйдем из госпиталя, сразу в Государственную Третьяковскую галерею поскакаем. Кыскырбаев говорит – у казаха глаз узкий, глазное давление замерять трудно. Меня дольше продержат. Ты меня дождись. Вместе поскакаем. Я говорю: «Есть, товарищ Волков». «Кыскыр» по-казахски «волк». У него одиннадцать детей, у товарища Волкова.

– Не отвлекайтесь, Горохов.

– Выписали меня – три дня жил у земляка. Василия Блаженного смотрел, купил в ГУМе портфель типа «дипломат» для Люськи, ей нужно. На четвертый день Кыскырбая выписали. Пошли мы в Государственную Третьяковскую галерею. Пришли на первый этаж, а там висит портрет товарища Громобоева.

– Стоп, – сказал Володин. – Подробней об этом.

– Чей портрет? – спросил майор.

– Вы слушайте, слушайте…

– Портрет товарища Громобоева, только с бородой.

– Стоп. А ты его тогда разве знал?

– Нет. Я его тут опознал. Как с него ветер шляпу скинул – гляжу, он. Точно. Портрет называется «Пан».