Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

отрицательное, опера сломалась под новой нагрузкой.

Это не обозначает, что нужно постоянно играть «Лебединое озеро», но это обозначает, что не из всего можно делать балеты и оперы.

Определенное построение представляет собою единственный пример пересечения социальных сил.

Но они пересекаются, действуя друг на друга через прежде существующее искусство, прежде существующее слово.

Они изменяются не эволюционно, а революционно. Происходит мутация.

Слова изменяются иначе, чем понятия.

Футуризм, войдя в революцию, пришел с тенденцией разрушения сюжета.

Пришел монологичным.

Монологична была первая драма Маяковского.

Футуризм пришел, сделал установку на выражение, на образ. Футуристы перестроили стих. Перестроили качественность слова в стихе.

У Пушкина слога подсчитаны, они не могут пропасть, они, так сказать, равноусилены.

Те части фразы, которые сняты в обыденной речи, восстановлены подсчетом слогов.

Стих Хлебникова, Маяковского прежде всего менее монотонен, чем пушкинский стих. В нем больше размаха интонации, больше усиленных и отведенных мест.

Но Хлебников поэт не только не сюжетный, но и не строфический. Он строил крупные произведения, сводя куски. Это было законом школы. Трудность разбора хлебниковских рукописей – это трудность нахождения и невозможность нахождения одного куска в разных контекстах.

Маяковский, создавая длинные, многостиховые произведения, не придавал им сюжетного построения. У него есть странные вещи, как «Пятый интернационал», когда целая поэма должна держаться на невероятном образе людо-гуся:

Я дней не считал,

и считать на что вам!

Отмечу лишь:

сквозь еловую хвою,

года отшумевши с лесом мачтовым,

лес перерос и восстал головою.

Какой я к этому времени —

даже определить не берусь.

Человек не человек,

а так —

людо-гусь.

Этот людо-гусь с жирафьей шеей по своей графической выразительности казался поэту новой возможностью организовать все произведение.

В лучших поэмах Маяковского сюжетное построение заменялось двухпланностью отношения поэта, резкими переходами от высокого стиля к нарочно сниженному словарю.

Эта двойственность, такая ясная в «Облаке в штанах» и в «Про это», сейчас выпала из традиции школы.

Стихи младшего из футуристов, Семена Кирсанова, не имеют этого двойного отношения, однолинейны и не переключают материала.

Кирсанов идет вдоль темы. Эту опасность… Маяковский старался ее избегать.

Кирсанов зарифмовывал пятилетку, и не изменяя системы жизнеотношения стихотворения. Он создает пятилетку без трудностей.

Заменой сюжета для Кирсанова является тема, например историческая тема, фонетически орнаментированная. Эти поэмы не имеют конструкции, не имеют разрешения и конца.

V

Обычный сюжет, основанный на судьбе героя, не является основой организации произведений Пастернака.

Не является даже основой организации его поэм.

Гудящий, как будто бы ошибочно ставящий слова, как будто сбивающийся с ноги в бегу, Пастернак и в большой вещи «Спекторский» шел тем же путем. У «Спекторского» есть эпиграф: «Были здесь ворота».

Пушкин – «Медный всадник».

Но «Медного всадника» не получилось.

Воля Петра, поставившего город на низком берегу Невы потому, что так нужно было, воля его смыла дом Параши.

Спекторский после революции и случайной задержки пришел к той, которую он любил:

Скорей, скорей! Его приезд в секрете.

А вдруг, а вдруг? О, что он натворил!

Тем и скорей через ступень на третью

Подметками по плитам без перил.

Клозеты, стружки, взрывы перебранки,

Рубанки, сурик, сальная пенька.

Пора б уж вон из войлока и дранки.

Но где же дверь? Назад из тупика!

Да полно, все ль еще он в коридоре?

Да нет, – тут кухня. Печь, водопровод!

Ведь он у ней, и всюду пыль и море

Снесенных стен и брошенных работ.

(«Спекторский». М.–Л., 1931, стр. 49.)

Но структура поэмы не осуществляется, хотя как будто бы каждая строка высока.

Евгений не говорит… роком, голос поднят, а слова нет. А если нет разговора, то не нужна поэма.

И вот большой Пастернак решает вещь внутри ее самой, боковым способом, способом родства, которое ничего не решает. Возвращается случайно другая девушка, которую он когда-то видал, она в кожаной куртке, с револьвером. У нее муж или любовник.

И дальше идет опрометчиво бегущий, невнятный сбивающийся разговор:

…А взгляд, косой, лукавый взгляд бурятки

Сказал без слов: «Мой друг, как ты плюгав!»

Присутствие мое их не смутило.

Я заперся, но мой дверной засов

Лишь удесятерил слепую силу

Друг друга обгонявших голосов.

Был разговор о свинстве мнимых сфинксов,

О принципах и принцах, но весом

Был только темный призвук материнства —

В презреньи, в ласке, в жалости – во всем.

«Вы вспомнили рождественских застольцев?.. —

Изламываясь радугой стыда,

Гремел вопрос. – Я дочь народовольцев.

Вы этого не поняли тогда?»

Читатель этого не понял, конечно. Если это было так, то, значит, Параша сама в той сфере, которая смыла ее дом.

Этот способ разговаривать с бурей – не тот способ, на котором делается сюжет.

Но стихи Пастернака сюжетно организованы. Они организованы системой образов.

В книге «Второе рождение», изданной в 1932 году, Пастернак дает характеристику своей манеры писать.

Сейчас это уже воспоминания.

Пройду насквозь, пройду, как свет.

Пройду, как образ входит в образ

И как предмет сечет предмет.

Образы у Пастернака переходили в образы, и их переосмысливание было стихотворным сюжетом произведения.

Так у Николая Асеева строка двигалась созвучием соседнего слова, несущего новый смысл.

У Пастернака разрывы смыслов давались и фонетически, и зрительным совпадением.

Провалы переключений преодолевались ритмическим взмахом стихотворения.

Обозначения предметов были точны, когда Пастернак писал «у капель – тяжесть запонок». Тут взята и форма, и вес – равновесие капли.

Образы не разнообразны, но чрезвычайно точны.

Слова вертелись, переключая и переигрывая свою роль.

Процитирую стихотворение:

Не трогать

«Не трогать, свежевыкрашен», —

    Душа не береглась,

И память – в пятнах икр и щек,

    И рук, и губ, и глаз.

Я больше всех удач и бед

    За то тебя любил,

Что пожелтелый белый свет

    С тобой – белей белил.

И мгла моя, мой друг, божусь,

    Он станет как-нибудь

Белей, чем бред, чем абажур,

    Чем белый бинт на лбу!

Образ, точно названный и переключенный, становился у Пастернака сюжетом.

Я сознательно цитирую здесь лучшие места Пастернака и, может быть, слабейшие вещи Маяковского.

У позднего Пастернака образ стал описательным и определяет одно место. Композиция удовлетворяется параллелизмом:

Передо мною волны моря.

Их много. Им немыслим счет.

Их тьма. Они шумят в миноре,

Прибой, как вафли, их печет.

Весь берег, как скотом, исшмыган.

Их тьма! Их выгнал небосвод.

Он их гуртом пустил на выгон

И лег за горкой на живот.

Образ возвращается обычным сравнением:

Ко мне бегут мои поступки,

Испытанного гребешки.

Образ возвращается нарочито банально, так же как сознательно просты здесь рифмы.

Пастернаку нужна сейчас простота. Он говорит о времени:

Где я не получаю сдачи

Размерным бытом с бытия,

Но значу только то, что трачу,

А трачу