Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

такой, как в Петербурге, сидел за столом и писал определенное количество часов определенным почерком свои рукописи и читал чужие. Это – человек большой устойчивости.

Конечно, Алексей Максимович гораздо сложнее того, о чем мы пишем, и написать о нем можно по-разному, как и он пишет сам, по-разному.

Выходит у Алексея Максимовича лучше всего тогда, когда он оставляет большую форму и идет вдоль людей, но хочется Алексею Максимовичу написать настоящий большой роман, а это невозможно. Это так же невозможно, как открыть Америку, потому что нельзя открыть страну, имя которой уже знаешь.

Много ли видит Алексей Максимович за границей? Не думаю. В Германии он жил как в санатории, и покрашена была для него Германия в санаторный, не тревожащий глаз цвет. Поражало Алексея Максимовича там главным образом рациональное устройство лесов у строящихся домов. Но за границей Горький выглядит как кинематографический аппарат в хорошем, желтом кожаном футляре.

Вероятно, Италию Алексей Максимович видит лучше.

То же, что он видел там раньше, похоже, впрочем, больше на нравоучение для приволжских жителей, чем на рассказы о чужой стране.

С высоты будущего

Горького трудно понять, смотря на него из прошлого.

Не понял его до конца даже Лев Толстой. Гольденвейзер записал 20 июня 1904 года:

Говорил о Горьком и его слабом «Человеке». Лев Николаевич рассказал, что нынче, гуляя, встретил на шоссе прохожего, оказавшегося довольно развитым рабочим.

Лев Николаевич сказал:

– Его мировоззрение вполне совпадает с так называемым ницшеанством и культом личности Горького. Это, очевидно, такой дух времени.

«Ницшеанство» сюда попало по ошибке, Лев Толстой не понимал новой гордости человека, но видел, что это дух новых людей.

Горький понимал Толстого и написал о нем великую книгу. Широта взгляда, возможность видеть мир неискаженным, возможность правильно связывать вещи и освещать их с высоты будущего делали Горького гениальным.

Сюжет в стихах

(В. Маяковский и Б. Пастернак)

«Я теперь пишу не роман, а роман в стихах – дьявольская разница».

А. Пушкин

I

Форма, содержание. Ночная тревога. Как будто надо сеять, что ли, а погода дождливая.

Смотрел фотографии с рукописей Маяковского. Написано карандашом. Заготовки. Косо записано. То, что использовано, – зачеркнуто.

Есть записи рифм: «Собачонку» и внизу написано «печонку».

«Как те» – «когтей».

У Пушкина есть строки: рифмы записаны и начало строки, а к рифме фраза еще не протянулась.

Когда еще не было Турксиба, через степи Казакстана шла дорога, обозначенная столбами телеграфа. Каждый столб, как в двух пальцах, был зажат в двух гранитных призмах.

Степь пустая, ковыль падает и встает.

Изредка только по дороге – маленькое блюдечко источника, утыканное кругом перьями.

Изредка ли? Видел раз.

Реки редки.

Семиречье, а семь не сосчитаешь.

Камня много, воды мало, реки текут с гор каменными мостовыми.

Реки рассучились, растрепались.

Дорога вьется между столбами и промокает местами солончаком.

На столбах орлы.

Орлы там сидят на столбах, как у нас на телеграфных проводах сидят похожие на ноты птички.

Там сесть негде. А с земли взлетать трудно, как книгу начинать. И летит орел за много верст к столбу в гости.

Асеев пишет, что он заготовил две тысячи рифм.

Две тысячи столбов – это много.

Сюжетны ли эти рифмы, поворачивают ли они мысль? Рифмы нужны, как стяжки здания для передачи напряжения с одного угла на другой.

При разборе стихов обычно разбирают их отдельно по звуку, отдельно по образу, отдельно по ритму.

Отдельно говорят о тематике. Очень мало говорят о композиции стиха, о том, что соответствует в стихах прозаическому сюжету.

Посмотрите, как у Пушкина сложны и инверсивны сюжетные построения в прозе. Вспомните хотя бы «Метель» или «Выстрел».

Посмотрите, как прост сюжет «Евгения Онегина» и как сложна смысловая конструкция онегинской строфы.

Ритм связан, он создается словосочетанием фраз, ее интонацией.

Греч называл Пушкина автором поэтической фразы.

Выбор ритма предопределяет слова, ямбические стихи, вероятно, – стихи с наименьшим уклонением от обычного прозаического словаря. В то же время исторически очень часто это стихи из слов в поэзии обычных.

Ямб устал. Обновления его случайны.

Маяковский приводил в качестве примера ямба фразу из объявления на бульваре: «Оркестр музыки играет по вторникам и четвергам».

Стих Маяковского построен на фразе, а не на строфе.

Маяковский поэтому толок строфу разбивкой.

Рифму нельзя разбирать вне строфики.

Строфа Пушкина в «Евгении Онегине» организована на том, что две последние строки, связанные рифмой, смысловым образом разрешают всю строфу, причем у этих двух строк несколько сниженный словарь.

Вот несколько пар строк, взятые подряд из первой главы. Это строки-развязки:

Вздыхать и думать про себя:

Когда же чорт возьмет тебя?

Там некогда гулял и я:

Но вреден север для меня.

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

Чего ж вам больше? Свет решил,

Что он умен и очень мил.

И возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпиграмм.

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог.

Если говорить о словаре рифм Пушкина, то нужно было бы говорить о словаре, систематизированном по разным жанрам, потому что в разных системах пушкинских стихотворений рифмы играют разную роль.

Пушкин так описал рождение рифмы:

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.

Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал.

Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;

Меж говорливых наяд, мучась, она родила

Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина.

Резвая дева росла в хоре богинь-аонид,

Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой,

Музам мила; на земле Рифмой зовется она.

Здесь самое живое место, самое принципиальное – это слово «послушна памяти строгой».

Для Пушкина значение мифологических цитат было точное, он пользовался ими, как знаками «условны», «собраны», «точно известны» – читатели семантики.

Мнемозина – титанка, мать муз, была богиней наименования, мысли и воспоминания.

Рифма здесь точно связана с памятью, с воспоминанием, здесь подчеркнута возвращающаяся сила рифмы, ее способность вызывать, возвращать строку, с которой она связана созвучием.

Отношение поэта к рифме Пушкина интересовало. У него есть еще рифма о рифмах, о сопротивлении рифмы. Он спорил с рифмой, но:

Я с тобой не расставался,

Сколько раз повиновался

Резвым прихотям твоим,

Как любовник добродушный,

Снисходительно послушный,

Был я мучим и любим.

Пушкин уже видел мертвую зыбь русского стиха.

Мысль о Радищеве восстанавливает для него старый нерешенный вопрос о Тредьяковском.

Пушкин цитирует Радищева:

Но не одни Ломоносов и Сумароков остановили российское стихосложение. Неутомимый возовик Тредиаковский немало к тому способствовал своею «Телемахидою». Теперь дать пример нового стихотворения очень трудно, примеры в добром и худом стихосложении глубокий пустили корень. Парнас окружен ямбами, и рифмы стоят везде на карауле. Кто бы ни задумал писать дактилями, тому тотчас Тредиаковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго казаться будет уродом, доколе не родится Мильтона, Шекспира или Вольтера. Тогда и Тредиаковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в «Телемахиде» найдутся добрые стихи и будут