Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

все, что знаю я.

Пастернак тратит сейчас меньше, чем он знает, упрощая свой путь, обедняя обычный образ, цитируя себя и других упрощенно.

Семен Кирсанов, юнга капитана Маяковского, не знал труда править.

Он работал с легким фонетическим стихом, на легкой условной тематике.

Он писал стихи с вертящимися словами, которые возвращаются с таким звуковым подобием, что их уже не различаешь.

Уже в таких стихах, как «Турксиб», видно, что под эту манеру нельзя подвести новой тематики.

Так говорили либреттисты.

Они не писали слов для оперы, а подводили слова.

Нестор Кукольник собирал слова для музыки Глинки. Написал он стихи заумные или, как сам он их называл, «английские».

Я написал их с тем, чтобы по возвращении Ширкова они были заменены стихами со смыслом, но этого не последовало, и теперь гуляют английские (Записки М. И. Глинки).

Но тематика, которую берет Кирсанов, нагружена, слова, взятые так, как он их берет, от нее отслаиваются.

Наступил день десятилетия проверки творческого баланса и квалификации.

Тут не поможет наследство, потому что нужно иметь руки, могущие принять и переделать.

Сегодняшние затруднения писателя не случайны. Они зависят от реконструкции искусства. Это высокая болезнь.

VI

О новой форме художественных произведений (как сообщает в своих записках А. Б. Гольденвейзер) Толстой говорил еще летом 1902 г. (28 июля):

Я думаю, – сказал он, – что каждый большой художник должен создавать и свои формы. Если содержание художественных произведений может быть так бесконечно разнообразно, то таковой бы должна быть и их форма.

«Фальшивый купон» имел много черновиков.

Особенность его сюжета состоит в том, что в рассказе люди связаны между собой, но не знают об этом.

Сюжетная связь осуществляется для читателя, но не для них.

Лев Николаевич колебался – возможна ли такая связь. В одном из черновиков она была поддержана странным способом. Грех в виде чорта перелезал с плеча одного действующего лица на плечо другого. Чорт рос и толстел.

В окончательном варианте Л. Н. от этого отказался.

Каково то содержание, которое стремился передать Толстой в это время?

Учение Толстого безусловно утопично и, по своему содержанию, реакционно в самом точном и в самом глубоком значении этого слова. Но отсюда вовсе не следует ни того, что это учение не было социалистическим, ни того, что в нем не было критических элементов, способных доставлять ценный материал для просвещения передовых классов (Ленин, т. XI, стр. 174).

«Купон» у Толстого не случайно основное зло.

Критика Толстого потому отличается такой силой чувства, такой страстностью, убедительностью, свежестью, искренностью, бесстрашием и стремлением «дойти до корня», найти настоящую причину бедствий масс, что эта критика действительно отражает перелом во взглядах миллионов крестьян, которые только что вышли на свободу из крепостного права и увидели, что эта свобода означает новые ужасы разорения, голодной смерти, бездомной жизни среди городских «хитровцев» и т. д. (Ленин, Т. ХХ, стр. 323).

Для выражения этого отчаяния и протеста миллионов крестьян форма семейного романа не очень годилась.

В «Фальшивом купоне» мы имеем попытку иного метода высказывания.

Юрий Олеша в разговоре сказал мне, что, вероятно, Дос Пассос хорошо читал «Фальшивый купон».

Советская литература не идет ни от Дос Пассоса, ни от «Фальшивого купона», но в ней с еще большей силой и с иной силой решается вопрос о методах выражения человеческих отношений вне узких рамок старого романа и старой поэмы.

Багрицкий много сделал в советском стихе. У него лучшие стихи сюжетные. Он избег суживающей монологичности. В «Думе про Опанаса» сюжетные отношения, сюжетные стыки осуществлены без искусственного включения традиционных семейных ситуаций.

Дан мельком комиссар Коган в рассказе Опанаса. Потом мы слышим его:

В хате ужинает Коган,

Молоко хлебает,

Большевицким разговором

Мужиков смущает:

– Я прошу ответить честно,

Прямо, без уклона.

Сколько в волости окрестной

Варят самогона?

Что посевы? Как налоги?

Падают ли овцы?..

Убивает Опанас Когана. Взяли Опанаса в плен. Допрашивает его штабной:

…Предлагает папиросу,

Зажигает спичку:

– Гражданин, прошу по чести

Говорить со мною.

Долго ль вы шатались вместе

С Нестором Махною?

Отвечайте без обмана,

Не испуга ради, —

Сколько сабель и тачанок

У него в отряде?

Отвечайте, но не сразу,

А подумав малость, —

Сколько в основную базу

Фуража вмещалось?

Вам знакома ли округа,

Где он банду водит?..

В манере говорить, включенной в стихотворную интонацию и ее определяющей, в манере мыслить: «штабной» – это Коган и ему, как Когану, отвечает Опанас – винится перед ним, как перед Коганом.

Тут есть находка: сюжет ведется не повторением человека, не случайной встречей с тем же самым (сколько было этих встреч), а ощущением одинаковости людей, одинаково думающих.

Эдуард Багрицкий написал «Думу про Опанаса» – либретто оперы.

«Дума», когда она не была оперой, двигалась внутренними силами, ее форма была «законом построения произведения». Это была дума про человека и про изменение его жизнеописания.

Багрицкий впал в оперу.

Он ввел двух женщин – невесту Опанаса с украинской песней и Раису Николаевну, представляющую романтику.

Раиса Николаевна не человек, а голос, не роль, а ария.

Опанас перестал колебаться. Укротился.

VII

Сельвинский решил вопрос о сюжете в стихах тем, что просто включал в поэму прозаический материал вне учета его специфичности.

Он раздвинул даже счетные рамки поэмы.

Но перед ним не вставали вопросы о композиционном значении частей произведения, он не строил поэму, а все время ее обогащал.

Например, анархист Штейн говорит. Его речь классифицирует Гай. Штейн разговаривает, он начинает с шуток:

Ого, очевидно, скоро весна,

Если даже распускаются почки в мадере.

Эта фраза в возможностях Штейна.

Возможна для него и болтовня про Вийона, но дальше идет уже спор конструктивиста, и спорит мастер:

А мы? Что у нас? Беспризорный Есенин,

Где «вяз присел пред костром зари».

Да ведь это же Япония, как я говорил:

Огромный закат да под лиственной сенью…

Вы скажете – случайность. Но нет – я берусь

Доказать, что Пегас без хлыста обнаглел.

Например: «Сторожит голубую Русь

Черный клен на одной ноге».

– А где же другая? Утолите мои нервы.

Или от этой ловкости надевать мне панцырь?

Вы себе представили всю грациозность дерева,

Которое балетно стоит на пуанте.

«Видите ли, Штейн, я не так закален,

Но вы-то как сказали бы – любопытно право».

– Мастер бы сказал – «одноногий клен»

И разом вогнал бы образ в оправу.

Это говорит не Штейн, это сказано методом Ильи Сельвинского и его ртом.

Второстепенный и отрицательный герой овладевает стилистическим ключом произведения.

И вообще образы Сельвинского размещаются, расквартировываются без учета, переосмысливая помещение, куда они попадают.

Сам Уляляев определен так:

Уляляев був такий: выверчено вико,

Дирка в пидбородце тай в ухе серга.

Зроду нэ бачено такого человика,

Як той батько Улялаев Серга.

Сделан человек хорошо, и сделан совершенно отдельно, мечен всеми приметами.

Но вот Серга