Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

в пример поставляемы («Мысли на дороге», сочинения и письма А. С. Пушкина, изд. «Просвещение». СПб. Т. VI, стр. 350).

Тредьяковский много раз восстанавливался в русской литературе как неиспользованная возможность и обычно как писатель радикальный, так защищали его первые русские журналы. О нем в альманахе «Картины света» в 1836 году Вельтман писал голосом современника. Эта статья забыта начисто. Вельтман называл Тредьяковского вторым Колумбом, имя которого заглушил более счастливый Америго Веспуций:

Тредиаковский, как судьба юного русского языка, нового Телемака, влек его на остров Калипсы. Юноша, наученный уже к комплиментам из прикладов, вышел на берег и произнес:

О, колико ты красна лица красотою,

Света белость ничего в сравненьи с тою,

А на щечках ямки две, и они отверсты,

Плут Купидо в них сидит, сложа нежно персты.

Улыбается, молчит и грозно глаголет:

О, колико ты красна лица красотою!

Гречанка гордо встретила его словами:

Ты с чего, рекла, воспринял толикую дерзость,

Что к моему привалил так острову, вышел на сей же?

Но, узнав, что он новый Телемак, сын нового Улисса, с которым она издавна была уже в кровном союзе и которому в вечную память дала ожерелье из нанизанных сорока четырех букв, Калипса полюбила Телемака, и Телемак пленился Калипсою; но вдруг явился, как божич любви, Александр Петрович Сумароков, тайно внушил в него страсть к молоденькой нимфе Эвхарите, – началась ревность, началась трагедия. Профессор химии, Михаил Васильевич Ломоносов, предназначенный провидением быть ментором, видя несчастье, грозящее юному языку, стал увещать его:

О, беги, Телемах, от нимф беги, мой любезный,

Больше ж беги вгрунь от паренька сего не позванна

(т. е. от божича любви).

Речи сей отвещал Телемах воздыханием токмо.

Видя, что речи мало помогают, ментор схватил его поперек и с высокой скалы Пиимы сбросил его в Оду.

Ода, как вода, первоначальная стихия (по мнению некоторых философов), приличествует более всего младенчеству словесности.

Таким образом Тредьяковский, воображая, что русский язык и русские понятия уже не дети, предложил им целый европейский обед, тогда как нужно было дать просто молочной кашки, что и сделал Ломоносов, вполне современный.

Язык, внезапно сбросивший формы XVIII столетия, и техническое правописание более всего повредили Тредьяковскому. Сам виноват: для чего щекотать русский слух беззвучным эллинизмом, когда он привык, чтобы слово стучало в барабан («Картины света». М., 1836, стр. 248–249).

«Мысли на дороге» Пушкина, в которых он цитирует Радищева, и статья Вельтмана появились с промежутком в один год.

Тревога об ограниченности русского стиха, тревога по ограничительности ямба явилась одновременно с тревогой об ограничении роли рифмы.

В той же статье Пушкин говорит:

Радищев, будучи нововводителем в душе, силился переменить и русское стихосложение… Он первый писал у нас древними лирическими размерами. Стихи его лучше его прозы.

…Обращаюсь к русскому стихосложению. Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собой камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудной и чудной, верной и лицемерной и проч.? (Там же, стр. 352.)

Тут видна настороженность Пушкина, ощущение ограничительной роли уже создающихся словесных штампов.

Почти через сто лет другой поэт – Хлебников – писал:

Строчка есть ходьба или пляска входящего в одни двери и выходящего в другие.

Итак, строгий размер есть немая пляска, но свобода от него (не искусственная, а невольная) есть уже язык, чувство, одаренное словом.

Революция стиха, предсказанная Пушкиным, здесь уже совершилась.

II

Стихи Александра Блока в своем происхождении связаны не только со стихами Полонского и с золотым веком русского стиха, но и с шуточными стихами Владимира Соловьева.

«Незнакомка» – юмористическое стихотворение с бытовыми подробностями. Это Озерки, дачная местность под тогдашним Петербургом.

Мне кажется, что и послана «Незнакомка» была сперва в юмористический журнал.

Поэма «Двенадцать» в своем отличии от остального творчества Блока связана между прочим и с куплетным стихом.

Куплетистов специально слушал Блок в тогдашних кинематографах.

Блок спустился к этим кинематографам так, как козы сходят с гор к солончакам.

Понадобилась соль для использования, для освоения новой темы.

Новую тему Блок брал через старый материал, перескакивая, переосмысливая его, переводя в записи 7 января на другую терминологию:

Дурак Симон с отвисшей губой удит. Разговор про то, как всякую рыбу поймать (как окуня, как налима)…

Входит Иисус (не мужчина, не женщина).

Грешный Иисус.

Красавица Магдалина.

Фома (Неверный) «контролирует». Пришлось уверовать – заставили – и надули… Вложил персты – и стал распространителем: а распространять заставили – инквизицию, папство, икающих попов, учредилки.

Андрей (Первозванный) – слоняется (не сидится на месте): был в России (искал необыкновенного).

Апостолы воровали для Иисуса (вишни, пшеницу).

Их стыдили («Дневник» Ал. Блока, 1917–1921 гг. Л., 1928, стр. 95).

Блок брал новое через аналогии, через переосмысливание.

Кинематографы сидели без новых фильм. В них поэтому разговаривали куплетисты озлобленно и злободневно.

Первоначальный сюжет «Двенадцати», вероятно, должен был идти по аналогиям.

Но тема переросла, отросла в сторону, налилась реальными деталями, затянулась плакатом Учредительного собрания, старухой.

«Двенадцать» и женщина среди них оказались оттесненными, и Христос в белом венчике из роз оказался не концом вещи, а ненужной ее разгадкой.

Сказ, изменение тона лексики «Двенадцати» – это сюжетный прием, способ соединения, перемещения планов. И с этой точки зрения прав Флобер, который говорил, что сюжета нет.

…нет ни возвышенных, ни низких сюжетов, и можно почти как аксиому установить, с точки зрения чистого искусства, что сюжета совсем нет, так как стиль сам по себе является абсолютной манерой видеть вещи.

Сюжета нет отдельно.

Идя от аналогии, Блок понял много. Христос остался у него в самом конце. Многие спрашивали об этом конце. Блок отвечал всегда очень тихо (он говорил без интонаций): «Чем больше я вглядываюсь, тем больше вижу, что именно Христос, никак нельзя иначе».

Я, кажется, испортил конец его фразы. А в записных книжках от 29 января 1918 года сохранилась такая запись:

«Двенадцать» – отделал, интервалы…

Люба сочинила строчку: «Шоколад миньон жрала» вместо ею же уничтоженной: «Юбкой улицу мела».

Что Христос идет перед ними – несомненно.

Дело не в том, «достойны ли они его», а страшно то, что опять он с ними и другого пока нет; а надо другого —?

Я как-то измучен. Или рожаю, или устал («Записные книжки» Ал. Блока. Л., 1930, стр. 199).

Рожать было тяжело. Блок сложно отслаивался от старой темы, пересказывая и переосмысливая ее.

Вот цитата:

Нагорная проповедь-митинг.

Власти беспокоятся. Иисуса арестовали. Ученики, конечно, улизнули. Правда того, что они улизнули (больше ничего и не надо, остальное – судебная комедия).

Большая правда: кто-то остался.

У Иуды – лоб, нос и перья бороды, как у… Жулик (т. е. великая нежность в душе, великая требовательность).

«Симон» ссорился с мещанами, обывателями и односельчанами. Уходит к Иисусу. Около Иисуса оказывается уже несколько других (тоже с кем-то поругались и не поладили; бубнят что-то, разговоры недовольных). Между ними – Иисус, задумчивый и рассеянный, пропускает их разговоры сквозь уши: что надо, то