Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

много воспоминаний, потому что он осматривает людей и достопримечательности сейчас пишут воспоминания о «паломнике».

Я плохо знаю биографию Горького, но количество городов, которые он посетил, таково, что виден метод передвижения.

Горький не жил, а осматривал и, вероятно, прошел через Россию уже писателем. Пока что об этом самом удивительном из удивительных людей пишут сладко. Только у Всеволода Иванова вышла жесткость Горького; жесткость на писателя, которым он недоволен.

В те дни, когда создались Серапионы, была у нас поговорка, что Алексея Максимовича нужно «подтапливать рукописями».

Это хорошо.

Если нужно говорить правду, то Алексей Максимович – человек не добрый. Добрых у нас людей было много, и ни к чему доброму это не привело. Алексей Максимович – человек требовательный, и ему нужны не люди, а культура.

Я бывал в доме Горького в те дни, когда в Петербурге не было дров. Рядом с домом Горького был другой, маленький, деревянный, и тот дом растащили (разломав короткими дубинками) мальчишки на дрова. Алексею Максимовичу мальчишки нравились; ему нравилось, что они не разломали лестниц и спускали по лестницам бревна.

Даже в ломке он дорожил культурой.

Ход к Горькому был по черной лестнице до шестого этажа. На кухне лежали толстые, полусаженные кругляши. Раз я видел, как Горький их колол; он хорошо колет дрова. Еще раз я видел, как в Александровском парке (деревья были голые, скажу для правдоподобности) Горький ударил солдата, который бил женщину. Горький ударил солдата один раз, и тот упал, так и не узнав имени напавшего.

Нужно сказать все-таки, как выглядит Алексей Максимович.

Он очень высокого роста, с длинными ногами, с длинными сухими руками, с небольшой головой, череп с хорошо определенными скулами: бледно-желтые усы, голубоглаз и, вероятно, хорошо похож на мордвина. Он – оттуда, с Волги.

В доме этого человека было много вещей. Нефрит, который Горький потом подарил в музей, сиамские бронзовые черепа с воткнутыми в них кинжалами, эмалевые слоны, китайские кресла и целый ряд людей со сложными отношениями, которых Горький, очевидно, коллекционировал.

Его друг, Ракицкий, на пустом Кронверкском проспекте, внизу опустелого семиэтажного дома, прямо окнами в Александровский парк (потому что Кронверкский проспект – кругл и односторонен), Ракицкий открыл антикварный магазин «Веселый туземец».

Этот туземец веселился один в пустоте. На окне «Веселого туземца» стояла модель корабля со многими парусами. К этому кораблю несколько раз заходили дети и спрашивали: не продается ли он?

Наверху, в шестом этаже, где жил Горький, было умеренно тепло, умеренно сытно и слегка цинготно, Горький полоскал рот отваром дубовой коры.

Это странно – во время революции собирать нефрит и издавать всемирную литературу, но Горький – человек количественный и человек, прошедший через всю Россию. Люди, живущие в городах, не знают ее размеров, не знают того, что когда через уездный город идут стада коров, то солнца за пылью не видно. Она – большая и мало населенная, и Горький обеспокоен пустотой страны. Он знает ценность культуры в ней.

Я помню, как в первый год революции Горький сердился на комиссионные магазины, в которых продавали фарфор и разные художественные вещи. Время было совсем голодное. На вокзалах на стойках продавалось только желе, розовое и дрожащее. Иллюзия пищи. Иллюзии не были нормированы.

А Горький был недоволен. Он говорил: «В доме у этих людей (продающих), вероятно, есть еще лишние кастрюли, а они начинают продавать фарфор».

Горький – за сохранение вещей.

Если собрать письма этого человека, письма, написанные за последний год, то окажется, что Горький очень многих хвалит. Это вызывает некоторое недоумение, причем обыкновенно человек, которого хвалят, доволен и даже спешит напечатать письмо, а потом удивляется, что похвалили другого. Происходит это оттого, что страна огромна. Горький рассчитывает культуру не на Москву, не на Ленинград, а на десятки тысяч деревень, на страну, в которой в прошлом году открыли горный хребет величиною больше, чем Кавказ. Эту страну нужно наполнить культурой; в ней хватит места всем; ей нужны вещи, много вещей, и количественный пафос Горького для нашей страны прогрессивен.

Вот почему Алексей Максимович так охотно идет навстречу людям и так легко с ними расстается. Ему нужны не люди, а то, что они делают; ему нужна материальная культура.

В доме Горького я видел смену различных увлечений. Они были разного цвета, как коровы в стаде, и все, как пасущееся стадо, имели головы, направленные в одну сторону.

Приехал Уэллс – режеватый, хорошо одетый и с запасным воздухом в чемоданах – с консервами и шоколадом. С Уэллсом был сын, пляшущий танец диких. Во время танца в карманах его бренчали не деньги, а бесчисленные ключи от чемоданов. Очень веселый мальчик, даже говорящий по-русски.

Плясал Ракицкий в комнате с двумя слонами, и Родэ играл на дудке.

Родэ – человек кафе-шантанный. В это время он заведовал ЦКУБУ.

Как мог попасть Родэ к Горькому? Родэ знал много вещей, и он умел разговаривать. Если вы скажете Родэ: «Принесите мне веревку!» – он вызовет помощника и скажет, предположим: «Принесите мне шпагат № 13». Факт, что шпагат имеет номер и что существует шпагатная культура, поражал Горького, и Родэ попадал в число вещей, ему нужных.

Был еще Шаляпин, который когда разговаривает с собакой, то убежден, что собака удивляется и благоговеет.

Гармонист Дымша – тоже удивительная вещь, и из этих людей Уэллс был не самый интересный. Он принадлежал, в глазах Горького, к большому классу людей, которым нужны какие-то процессы движения, которые не дорожат вещами, их количеством, столь важными в бедной стране. Но мне не хочется рассказывать об отношениях Уэллса к Горькому. В них Горький был очень хорош, он – человечен, а я, может быть, не сумею это передать.

Как человек большой страны, Горький – фантаст и задумывает все в международных масштабах, системами, потому что вне системы нельзя думать о стране такого большого масштаба; она требует масштаба НКПС.

Отсюда всемирная литература и т. д.

Литературу Алексей Максимович любит специально и технично; он не знает ничего ценнее этого, и для него это самое замечательное.

Литературная квалификация для Горького решающа. Он любит Толстого, Бунина, Андрея Белого, Маяковского, Гумилева, Всеволода Иванова и Грина.

Пишет Горький каждый день, определенное количество часов не выходя из‑за стола. Пишет не самопишущим пером, никогда не диктует, пишет рукою, очень четким почерком, каждую букву отдельно. Почерк этот, вероятно, произошел из полуустава.

Читает Горький много. Книги разрезает аккуратно. Больше всего читает рукописи. В читке не делает пропусков и доканчивает рукопись; размечает ее очень точно. Это редактор с большим уважением к писателю, с заинтересованностью, не устающий от чтения.

Мне пришлось видеть Алексея Максимовича потом в Германии. В Германии он переменился мало. Та же шляпа с широкими полями, тот же (только другой) хорошо сидящий костюм и то же плохо сидящее пальто, а на руках всегда перчатки.

Алексей Максимович жил в пустой гостинице в местности Сааров, на железнодорожной ветке, куда от Берлина можно было попасть только с пересадкой у Фюрстенвальда. Это был пустынный, всеми оставленный курорт.

В пустом кафе, немногочисленный и пожилой немецкий ферейн учился петь какую-то песню.

Как в Финляндии, среди леса лежал камень.

Лес был другой, не наш, посаженный, чищенный, одноростный, и только с березы, уже желтеющие, падали листья, не через один.

Было мелкое озеро, и у мелкого берега лежала в воде склянка из-под «Одоля». Во всем же остальном было чисто.

Пустой отель, пустые лестницы, пустой коридор и комнаты, как одна, со стеклянными балконами.

К Алексею Максимовичу приезжали люди, какой-то француз со слабыми лапками. Утром француз протягивал лапки вперед, и лакей мыл их. Приезжали и другие люди: художники, скульпторы, а Горький, совершенно