Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

4 июля 1954 года, в свой выходной день, она в десять утра полетела в Париж, пообедала под дождем у Фуке, потом поужинала с Ноэлом и близкими друзьями, Джинетт и Полем-Эмилем Зайдманом, Вивьен Ли и ее мужем и режиссером Питером Бруком. Она переночевала в Париже, а на следующий день племянница Габена отвезла ее в аэропорт Ле-Бурже, так что она не опоздала на свое шоу в Лондоне; в ту ночь Тайнен пробыл с ней до шести утра.

Инъекции амфетамина, а также удивительная выносливость матери, вне всякого сомнения, делали свое дело. 15 июля она ударилась правой ногой о ножку пианино и сломала два пальца. Она позвонила мне в тот вечер и рассказала, что ей пришлось разрезать драгоценную туфельку ручной работы, чтобы ослабить боль, – и это придется делать на протяжении нескольких лет.

Когда в Лондон прибыл Рыцарь, ее английским поклонникам было предложено удалиться, пока она снова не призовет их к себе. Поэтому все три дня, проведенные в Лондоне, он был счастлив и наивно полагал, что она принадлежит только ему. Но как только он уехал, к ней вернулся Арлен, потом Кристофер Фрай пришел на обед, Тайнен – на чай, а ее новое увлечение, сексуальный белокурый швед, – на ужин. Завершив выступления в Лондоне, Дитрих поселилась в отеле Paris Royal в Париже, где ее ждали Сэм Шпигель и Рыцарь. Она записала пластинки, заказала одежду из новых коллекций, провела выходные в загородном доме Диора с неким Дж. П. и, пряча лицо за темными стеклами очков, пробралась в кинотеатр, чтобы получить удовольствие от игры Габена в его последнем фильме.

Она согласилась спеть на гала-концерте в Монте-Карло и, уже зная по опыту, как важно быть представленной кем-то таким же знаменитым, как она сама (а лучше еще более знаменитым), попросила об этой услуге своего «приятеля» Жана Кокто. Она показала ему, что написал о ней Ноэл, и предложила сочинить нечто подобное или, если ему захочется, даже кое-что получше. Самого Кокто заполучить не удалось – вместо себя он прислал их общего знакомого, красивого французского актера Жана Маре, который и прочел написанную им речь. Кокто превзошел самого себя, и Дитрих была так впечатлена, что попросила Фрая перевести текст на английский, а впоследствии часто вставляла его в театральные программки. Разумеется, прекрасные слова, написанные неизвестным человеком, были бы неприемлемы. В том, что касалось знаменитостей, Дитрих была настоящим снобом – довольно забавная черта для знаменитости такого масштаба.

21 августа ее сфотографировали на Елисейских Полях, когда она с воинственным и серьезным видом, надев все свои медали, маршировала в первых рядах Американского легиона на параде в честь очередной годовщины освобождения Парижа.

В сентябре она уже вернулась в Голливуд, чтобы примерить новые платья для выступления в Лас-Вегасе и увидеться с Юлом. В Голливуде она всегда гостила у Билли Уайлдера и его жены Одри – если не останавливалась в Beverly Hills Hotel или тайно не арендовала дом. Они были хорошими друзьями, выслушивали бесконечные жалобы, хранили секреты, и им можно было доверять. Что не мешало ей публично высказывать свое мнение об их характерах, привычках и образе жизни:

– Единственное занятие этой парочки – сидеть перед телевизором! Билли даже ест не отрываясь от экрана. Они сидят рядышком, словно мистер и миссус Глуц из Бронкса, два маленьких скучных человечка, – и едят свой замороженный ужин! Невероятно! Вот что происходит с блестящими мужчинами, когда они женятся на женщинах из низов. Печально!

У Юла был изматывающий график гастролей – время представлений он подгадывал так, чтобы совместить их с краткими поездками в Голливуд, где он обсуждал с Б. Демиллем свою роль Рамзеса в «Десяти заповедях». Сравнивая этот график с датами и заметками в дневнике матери за период с августа по октябрь 1954 года, я удивляюсь, как этот человек умудрялся быть в шести местах одновременно и при этом великолепно играть на сцене. Возможно, тут не обошлось без «витаминов», улучшенных стимуляторами.

Мой старший сын пошел в школу – настоящую школу с учителями, друзьями, заданиями «покажи и расскажи». У него даже была настоящая коробка для завтрака с изображением Хауди Дуди. Мне тоже это нравилось – домашние задания, экскурсии, школьный комитет, проекты для всего класса, даже спортивный зал! Каждое утро мне хотелось поскорее встать и во всем этом участвовать – идти в школу вместе с моим ребенком! Годами я жутко раздражала моих бедных сыновей, но они были добрыми мальчиками и позволяли мне играть – не стыдились моей репутации безумной мамаши, которая собирает красные коробки для завтрака в День святого Валентина, делает зеленые сэндвичи в форме клевера в День святого Патрика или в форме миниатюрных галеонов в День Колумба. Нет, конечно, им это не нравилось, но не настолько, чтобы портить мне удовольствие. Я даже болела вместе с ними корью, ветрянкой и свинкой – садовники-японцы, слуги, телохранители и работники киностудий не могли дать этих ощущений, а мне хотелось настоящего детства, во всех его проявлениях. К тридцати шести годам я тоже могла похвастаться: «Я переболела всеми детскими болезнями».

В Голливуде моя мать ходила на примерки и ждала того телефонного звонка, который придаст ее жизни смысл. Не сомневаясь, что до Юла дошли слухи о «других» мужчинах, и он сердится, она писала ему:

Любовь моя, я разговаривала с тобой пару часов назад и теперь страдаю. Чем я заслужила такое? Мое письмо на прошлой неделе было веселым, потому что я подумала, что такое лучше, чем слезливое. Но, несмотря на шутливый тон, я ясно дала понять, что не сделала ничего дурного. Я уверена, что ты мне веришь: ты моя единственная любовь, только тебя я желаю, и я не смотрю на других мужчин, не говоря уже о том, чтобы интересоваться ими. Пожалуйста, не отвергай меня – если ты изменишь свое мнение о нас и откажешься от любви, которую сам называл «вечной», то знай – моя жизнь кончена. Я не могу поверить, чтобы ты без всякой причины мог так поступить со мной, которая любит тебя так сильно и так долго.

Она отправила копию мне в расчете на комментарии и советы, что ей делать дальше.

Рано утром 12 октября у нее была репетиция в Лас-Вегасе; она сильно простудилась, но в дневнике писала о первом выступлении так, как будто не произошло ничего особенного. Однако на следующий день вместо обычного упоминания о невероятном успехе она написала всего два слова: «Самочувствие ужасное». Все гастроли