Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

1955-й стал очень насыщенным годом в жизни моей матери. Она подготовила и отыграла вторые гастроли в Café de Paris в Лондоне, снова триумфально выступала в Лас-Вегасе, оплакала Александра Флеминга, появилась в фильме Майкла Тодда «Вокруг света за 80 дней», снимала тайное убежище в Калифорнии, где скрывался Юл во время подготовки к своей роли в «Десяти заповедях» Демилля. Она то и дело возвращалась в Нью-Йорк, где продолжался ее давний роман с Рыцарем, а также заводила множество новых романов, никак не влиявших на ее неослабевающую страсть к Юлу.

Эдлай Стивенсон был всего лишь интерлюдией, и она объясняла мне:

– Такой блестящий мужчина! Не понимаю, как человек, способный писать прекрасные речи, может быть таким неинтересным? С Ремарком было трудно, но он, по крайней мере, мог поддерживать разговор! Мне пришлось уступить Стивенсону, когда он попросил об «этом», – такой робкий и милый, словно маленький мальчик!

Физик Оппенгеймер, вероятно, не претендовал на «это», и ему было позволено ускользнуть и остаться погруженным в свою науку и в тайны атомного ядра, хотя она часто вспоминала о нем:

– Чудесное лицо… такое породистое! Как у меня. Интересно, волосы у него короткие из-за радиации, или ему просто нравится такая стрижка?

Драматург Уильям Сароян пожелал «этого» и, разумеется, был вознагражден. Один из нескольких романов на одну ночь в длинной истории любовных связей моей матери, когда она дарила себя, чтобы доставить радость другим. Эдвард Р. Марроу и Фрэнк Синатра продержались дольше.

Она познакомилась с «Э. М.», как называла Марроу в своем дневнике, 14 января на коктейльной вечеринке, куда пришла вместе со Стивенсоном. 18 февраля они стали любовниками.

Мать всю жизнь была убеждена, что я буду автоматически одобрять все, что она делает. В конце концов, поскольку именно от нее я унаследовала «превосходный ум», то вполне естественно, что я буду признавать и одобрять ее суждения, мнения и последующие действия.

С того самого момента, как я услышала этот глубокий, меланхоличный голос, ярко описывающий ужасы бомбардировки Лондона, Эдвард Р. Марроу стал моим кумиром. Его профессиональное мужество, личная преданность принципам, в которые он верил, искренняя любовь к своей стране, ненависть к Маккарти и крестовый поход с целью показать опасность фанатизма этого человека, – все это делало Марроу особенным. Это был настоящий американский герой.

Когда он стал любовником моей матери, я испытала шок, но моя реакция длилась не больше секунды. Блестящие мужчины, безумно влюблявшиеся в Дитрих, – это не новость. Перед парадоксальным сочетанием необыкновенной красоты и блестящего ума устоять было невозможно. Но я все равно расстроилась, что такой человек, как Марроу, нуждался в случайной связи, даже такой соблазнительной. С другой стороны, Дитрих превращала в запинающихся подростков многих опытных, уважаемых мужчин – почему он должен быть исключением? Таким образом, в промежутках между митингами, конференциями и репетициями своих знаменитых телешоу Марроу появлялся в постели матери, которую недавно освободил его друг Эдлай Стивенсон.

Поначалу она решила принадлежать только ему и направила на это всю свою энергию – как обычно, вошла в роль собственницы и писала ему страстные письма, в которых было больше американизмов, чем в письмах к Юлу. Послание тайно доставлял в кабинет Марроу в CBS доверенный слуга моей матери, спешно привлеченный для этой цели после того, как я решительно отказалась исполнять роль курьера. Но это не избавило меня от копий писем, а также от недовольства матери:

– Как мило! Ты вдруг превратилась в святошу? Да… притворяешься паинькой.

Потребность моей матери все время доказывать себе и другим, что она не просто кинозвезда, была всепоглощающей, и ей было жизненно необходимо привлекать и удерживать около себя известных интеллектуалов и мировых знаменитостей. Но это не мешало ей высмеивать Марроу.

– Милая! Ты бы видела Марроу. Он ходит по квартире в одних трусах… таких широких, как у старика, и со своей вечной сигаретой. Он курит даже в процессе – ты понимаешь, о чем я. Но у него блестящий ум… просто нужно слушать, что он говорит, и стараться не смотреть на эти худые ноги, торчащие из семейных трусов… чтобы не рассмеяться… ты меня знаешь, я могу описаться от смеха!

Семейные трусы были не единственным недостатком Марроу. Она постоянно жаловалась на его скупость. В тот день, когда он подарил ей пару сережек, она вошла к нам в дом с маленьким футляром для драгоценностей в руках.

– Ты должна это видеть! Просто невероятно! Крохотные жемчужинки, как бусинки, одна нитка, будто из магазина, где все за пятнадцать центов. Я сказала: «Ты, должно быть, шутишь! Мне нужен красивый письменный стол в эту квартиру, а ты покупаешь какие-то сережки?»

В тот день, когда он купил ей роскошный письменный стол, который она присмотрела, они ужинали у нас. Дитрих была особенно ласковой и обольстительной, но все время поглядывала на часы, чтобы успеть вернуться домой к звонку Юла.

Моя мать считала мой дом «безопасным убежищем», куда можно приводить тайных любовников. В конце концов, это она купила дом и он принадлежал ей. В те часы, когда Юл выступал, а Марроу не был занят в своих многочисленных проектах, они провели с нами много вечеров. И каждый раз требовалось не подпускать к ней Рыцаря, делать вид, что я не знаю, где она, когда звонил Арлен или другие, но ложь жертвам матери, дабы не усиливать их страданий, превратилась у меня в привычку, и я уже не искала ей оправданий.

Дитрих использовала любовную связь с Фрэнком Синатрой как индивидуальное плацебо против одиночества и тоски по Юлу, а потом просто из суеверия. Она считала его романтичным, нежным и милым. Она объяснила мне, что для нее самой привлекательной чертой «Фрэнки» была бесконечная нежность.

– Он единственный по-настоящему нежный мужчина, которого я когда-либо знала. Он не тревожит твой сон, и он такой благодарный – такой милый и уютный.

Впоследствии ее привлекали в нем и другие качества, прямо противоположные нежности. Когда Дитрих видела очередной газетный заголовок, сообщавший, что Синатра разбил камеру или лицо какому-то репортеру, она бурно радовалась:

– О! Как я его люблю! Он их всех ненавидит – совсем как я! Ему тоже хочется их всех убить! Какой замечательный мужчина! Знаешь, я провела с ним всего одну ночь…

Далее следовал подробный пересказ одной из ее давних фантазий о «всего» одной ночи, которую она провела в объятиях Синатры, и о том, как она, чтобы избежать огласки, покинула его дом на рассвете и в одних чулках