Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

в Лас-Вегасе она чувствовала себя полуживой, оставаясь объектом поклонения всего города. Эта женщина, появлявшаяся перед восторженной публикой в образе прекрасной, величественной царицы, каждый вечер писала в своем дневнике: «Все дни похожи – скука».

Ноэл поддерживал с ней связь. Она пересылала его письма мне. Я доросла до сомнительной чести – теперь именно мне пересылалась вся ее корреспонденция. Отец получал копии.

1.11.54

Ноэл Коуард

17 Джералд-роуд

Юго-Западный Лондон, 1

Дорогая!

Фотография просто чудесная, а платье – настоящая мечта. Как жаль, что я не вижу, как ты кружишься в этом маленьком вихре.

У меня потрясающий успех в Café de Paris, и я был награжден смехом, когда в первый вечер хрипло прошептал в микрофон: «Привет», – и сбросил с плеч невидимый плащ! Я также облокотился на пианино и обвел всех царственным взглядом, а они бурно аплодировали и громко кричали.

Я буду в Нью-Йорке в первую неделю декабря.

Держу в окне зажженную лампу и готов повиноваться.

Люблю, люблю, люблю, люблю

Ноэл

Я должна была вести телевизионный марафон в пользу Фонда помощи детям, больным церебральным параличом, кажется, в Кливленде или Коламбусе. В те времена, до грандиозных телемарафонов Джерри Льюиса, общефедеральным организациям приходилось проводить собственные мероприятия в пользу местных отделений. Моя мать тоже была в городе, сопровождала Гарольда Арлена, который приехал с предпремьерным показом своего мюзикла «Дом цветов». После восемнадцати часов сбора пожертвований в прямом эфире я была как пьяная, но все же заехала к ним в отель, чтобы поздороваться, прежде чем вернуться в Нью-Йорк.

Я вошла в номер Арлена в тот момент, когда Трумен Капоте с отчаянием на своем лице пупса кричал:

– Дорогая… дорогая Марлен! Милая! Абсолютно невозможно рифмовать MOON и SOON, а потом снова появиться на публике!

– А почему бы и нет. Берлин сойдет с ума, если у него отнимут двойное «о»! – Перл Бейли всегда видела самую суть. Все, что встречалось на ее пути, безжалостно очищалось от мишуры и помещалось на подобающее место.

Моя мать – одна рука в кармане брюк, другая держит сигарету, как в «Марокко» – в образе автора популярных песенок с «улицы жестяных кастрюль», – молча кивнула мне, продолжая расхаживать по комнате и не меняя сосредоточенного выражения лица.

– Гарольд, милый! – ласково пропела она. – Но тебе же не нужен такой сентиментальный вздор, правда?

– Любовь моя, такой сентиментальный вздор не вызывает ничего, кроме восхищения! – с обычной горячностью ответил Арлен.

– И у меня! И у меня! – Капоте своей манерой говорить напоминал взволнованную маленькую девочку, хлопающую в ладоши на собственном дне рождения.

Моя мать смерила его своим знаменитым «взглядом». Большие, грубые руки Арлена заскользили по клавишам; получилось нечто вроде песни «Поймай мир на крючок», сыгранной задом наперед.

Мне не хотелось мешать творчеству этих гениев, и я боялась опоздать на самолет. Поэтому я обняла Перли – мне нравилась эта женщина с большим телом и большим сердцем, – поцеловала мать, шикарную южную красотку в мужском костюме, потом благородного обаятельного мужчину, и покинула этот странный квартет, так увлеченный работой.

Мне безразлично мнение бродвейских критиков – «Дом цветов» был поистине прекрасен. Словно совершенная в своей красоте бабочка, но слишком недолговечная, чтобы ее могли оценить по достоинству.

Приближалось Рождество, и от отца пришло одно из его редких писем.

9 декабря, 6 утра

Дражайшая Мутти!

Я так благодарен тебе за все, и я очень давно хотел поблагодарить тебя, но ты знаешь, как много я работаю! А к вечеру я так устаю, что всегда откладываю это на завтра. Теперь я пытаюсь писать рано утром, до начала работы.

Твои пластинки просто чудесные – в том числе вступительное слово Ноэла Коуарда. Потрясающие фото из Лас-Вегаса.

А теперь я хотел бы поблагодарить тебя за деньги, которые очень мне помогли – ты даже не можешь себе представить как! Мне приходится считать каждый доллар. Я могу заработать много денег – конечно, меньше, чем ты, звезда, – но у меня надежный бизнес, то есть хорошая клиентура. У меня не хватает яиц, чтобы удовлетворить их заказы, и поэтому мне приходится закупать яйца – ведь у меня нет денег на расширение курятника для несушек, чтобы увеличить количество кур. Но должен отметить, что теперь у меня 4000 кур – когда я покупал ферму, их было только 3000, – и ежедневно они несут 2100 яиц. Супружеская пара, которая работает на нас, в январе должна будет уехать, потому что платить им мне не по карману, – а это значит, что забот прибавится. Слава богу, я здоров и могу работать. Тами трудится так, как я от нее не ожидал, от рассвета до заката, – мы едим дома, за исключением одного раза в неделю, когда у «стряпухи» выходной, и она идет со мной в ресторан. Это бывает по средам, но вчера мы никуда не пошли из-за нашего «банкротства».

Я не унываю… я люблю свою работу, свою жизнь здесь, животных… Я понимаю, что много достиг и что я не должен опускать руки. Все должно наладиться. Все обязательно наладится.

Мутти, пожалуйста, купи что-нибудь для мальчиков на Рождество, маленький подарок от Папи! Мне так жаль, что я ничего не могу подарить Марии и Биллу… но ничего не поделаешь… бессмысленно пи́сать против ветра!

Теперь мне нужно работать. Еще раз благодарю тебя, дорогая моя, за все… Обнимаю.

Папи

Отец стал жалким, а возможно, всегда был таким, но молодость и переполнявший меня гнев мешали это увидеть. Я так и не простила его за то, что он сделал, что позволил сделать с Тами, но я научилась жалеть его за то, что он позволил сделать с собой. Жизнь в окружении любви подготавливает почву для сострадания. Я даже надеялась, что однажды смогу думать о матери как о человеке со своими слабостями.

Дитрих позвонила мне, прочла письмо отца и прибавила эпитафию:

– Разве может Папи быть счастлив? Так работать… и ради чего? Чего он пытается добиться? Он не обязан работать… А Тами? Работает? Ничтожество! Я тружусь для всех вас. Вот вы с Биллом, все время работаете – зачем? Ты теперь большая телевизионная звезда – зачем? Я выступаю в Лас-Вегасе ради вас, только ради вас, ради всех, а вы все равно хотите работать? Вы чокнутые! – И она повесила трубку.

Хемингуэю присудили Нобелевскую премию по литературе, а все родители мира воздвигли в своем сердце святилище доктору Джонасу Солку. Я смотрела на своих спящих детей, плакала и благодарила Бога за то,