Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

сообщила, что «маленький майор», как она прозвала своего нового импресарио, сдержал слово – апартаменты, декорированные Месселем, похожи на театральные декорации и слишком красивы, чтобы в них жить, великие актеры согласились представлять ее публике и сочиняют свои изящные речи, у нее отекли ноги, особенно левая, но она уверена, что это из-за долгого перелета.

Она услышала о молодом человеке, которого считали лучшим театральным критиком в Англии. Прочтя несколько статей Кеннета Тайнена, она изъявила желание познакомиться с этим юным «гением», как она его называла. Вот как она описывала их первую встречу:

– Я вошла в эти огромные апартаменты Оливера Мессела в отеле Dorchester и вдруг из-за софы выскакивает белый червяк, вроде тех, что заводятся в муке. И оказывается, что этот белый малыш – тот самый «блестящий» писатель, который пользуется всеобщим уважением! Ну… не могла же я сразу выпроводить его, после того как рассказывала всем, как хочу с ним познакомиться… и мне пришлось предложить ему выпить, прежде чем предложить уйти… просто из вежливости. Он очень волновался и весь дрожал, и я подумала, как это печально… всего лишь очередной поклонник! А потом разговорились, и он был великолепен! Блеск! То, что он говорил об Оливере… умереть! Как чудесно, что наконец нашелся умный человек, с которым можно поговорить.

Во время лондонских гастролей Дитрих они с Тайненом были неразлучны. При появлении прежних возлюбленных он деликатно отступал в тень, а когда сцена освобождалась, появлялся вновь. Кеннет Тайнен много писал о моей матери, всегда блестяще, всегда корректно, всегда по делу, но ближе всего к истине была его фраза, которую я люблю больше всего: «В ней есть сексуальность, но нет пола». На мой взгляд, это лучшее описание профессиональной загадки Дитрих.

Café de Paris со своей овальной формой, красной бархатной обивкой и колоннами в стиле рококо, украшенными золотыми листьями, как нельзя лучше подходило для Дитрих. Это место напоминало роскошные декорации, в которых звезды в прежние времена фотографировались для открыток, раскупаемых поклонниками. Теперь эта обстановка очень хорошо соответствовала образу королевы экрана, на которую пришли посмотреть люди. В полночь 21 июня 1954 года Ноэл Коуард обвел своим знаменитым высокомерным взглядом собравшуюся публику – членов королевской семьи, а также тех, кого можно было приравнять к ним благодаря славе и богатству, – и продекламировал стихи, сочиненные специально для этого вечера:

Бог создал деревья, дал нам птиц и зверей,

Океан с синевой его вечной,

И, следуя прихоти тайной своей,

Он создал особенных женщин.

Едва лишь от Евы услышал Адам:

«Не смей называть меня больше “мадам”»,

Мир познал и любовь, и смятенье.

Хоть ложная в нем зародилась потом

Мысль, что секс есть вопрос освещенья.

Ведь чары красавиц, и чистейших, и грешных,

Привлекают мужчин и доселе.

И Венера с Юноной – подтвержденьем закона,

И конечно же Дама с камелиями.

Те же, что не согласны, негодуют напрасно:

Слепота – вот причина их гнева.

А Змея из Эдема с любою проблемой

Разберется быстрей, чем Женева.

Всем нам нравится пенье Прекрасной Елены,

И она хороша, без сомненья,

Но прекрасней стократ и голос, и взгляд

Легендарной, чудесной Марлены.

Она появилась на винтовой лестнице, на самом верху, и вошла в освещенный круг. Немного постояла совершенно неподвижно, словно омываемая волнами восхищения. Потом медленно начала спускаться по ступеням на маленькую сцену. Подобно знаменитым артисткам из «Фоли-Бержер», она двигалась медленной, царственной походкой, глядя прямо перед собой и ни на мгновение не опуская взгляда, чтобы посмотреть под ноги. Узкое, украшенное бисером платье сверкало в лучах прожекторов и облегало ноги от стройных бедер до атласных туфелек, мягко струилось при каждом движении. Внезапно она остановилась и так же медленно прислонилась к белой колонне, плотнее запахнулась в объемное меховое манто и обвела восторженную аудиторию взглядом своих удивительных полуприкрытых глаз. На губах промелькнула дразнящая улыбка, и Марлен продолжила спуск, а оркестр тем временем уже играл первые ноты песни, открывавшей шоу.

В том июне все стремились в Лондон, чтобы услышать «легендарную, восхитительную Марлен» и поаплодировать ей. Прилетел Гарольд Арлен; из ее дневников можно узнать, что он уехал через пять дней, ревновал к Тайнену, но, «по крайней мере», извлек из поездки кое-какую пользу, потому что Оливер Мессел согласился оформить мюзикл, который Арлен сочинял вместе с Труменом Капоте, «Дом цветов».

Разница во времени, график выступлений Дитрих и тот факт, что Юла можно было поймать только в его гримерной, сделали разговоры по телефону практически невозможными. Поэтому они разработали систему обмена письмами: он писал по вторникам, четвергам и между выступлениями по субботам, а она в остальные дни недели.

Моя единственная любовь!

Сегодня мой день писать письмо, и мне кажется, что лучше напечатать его на машинке, чтобы тебе было легче читать. (Я знаю, что ты можешь спокойно прочесть его, а потом разорвать.)

Играли музыку к «Королю», и от польки у меня буквально разрывалось сердце. У меня никогда не было желания открыто принадлежать кому-то, и я всегда смеялась над людьми, которые к этому стремились. Но теперь я хотела бы быть твоей, у всех на виду, в лучах прожекторов, танцевать с тобой под эту музыку, которая всегда будет связана с тобой. Я смотрю на фотографии Синатры и Авы и по-настоящему ревную – в конце концов они это сделали. Мне страшно от мысли, что я всегда буду испытывать раздражение, глядя на фотографии этих двоих. Но ничего не поделаешь. Прошлым вечером приходил Майкл вместе с Лиз, скромно сидел в уголке, не отрывал от меня печального взгляда, и я подумала, что такое может случиться и со мной – я увижу тебя с другой женщиной и буду страдать.

Она рассказала мне, что отправила свои платья и манто королевскому портному, Норману Хартнеллу, чтобы укоротить спереди на четверть дюйма, потому что ей трудно было спускаться по винтовой лестнице. Когда я предложила, чтобы она для равновесия опиралась на перила, она рассердилась и отказалась, заявив, что тогда публика сразу же решит, что она нуждается в опоре, словно старуха. Я знала, что мысль о старении вызывает у нее отвращение, и не настаивала, но в те вечера, когда она звонила мне и говорила, что у нее странное чувство, что ее ноги «тяжелые, как мешки с мукой», я представляла, как она падает с этой