Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

«Не зови меня к разумной жизни». Он говорил: «Вот это – поэзия». Об этом дальше.

В Тифлисе были еще люди на тогдашнем Головинском проспекте. Люди ходили и ходят сейчас в ярко чищенных ботинках.

Юг. Они нарядные.

II

Я тороплюсь к рассказу о сердце.

В греческой трагедии актер, для того чтобы изменить выражение лица, менял маску. Иногда же маска имела две стороны. Сторону радости и сторону печали.

Но тогда надо ходить боком.

Очень трудно сказать через маску.

Очень немногим удается сыграть себя без нее.

Толстой в «Анне Карениной» говорил о снимании покровов и о том, что если бы ребенок понял то, что он понимает (он был тогда в маске и назывался Михайловым), то он смог бы так же написать, так же нарисовать. Толстой велел переводить себя на другие языки и потом обратно на русский.

И горевал, когда перевод расходился с толстовским текстом.

Всегда расходился.

Нико Пиросманошвили научился разводить краски и красил ими на клеенке и на холсте людей, пасущих баранов.

Люди были одеты в длинные рубашки.

И, чтобы при переводе на другие глаза не ошибся зритель, он вносил в картину надписи.

Бездетный миллионер и бедняк с детьми.

Нико рисовал в духанах фазанов, таристов, дудуков.

Пошла слава. Слава от Авлабара до Майдана.

Потом пришли даже художники. Смотрели. Хотели понять, почему человек может сказать себя на полотне.

Когда произошла революция, то собрались художники и говорили о демократии. Пришел и Нико, а с ним еще другой, низкорослый, много учившийся художник, который на него удивлялся.

Пиросманошвили сказал:

– Братья, сейчас нужно много думать. Купим деревянный дом. Поставим на столе самовар. И будем думать о том, что такое искусство.

Дом не купили.

Но поговорим о сердце.

Чешуйчатыми кажутся мостовые с горы спускающихся тифлисских улиц. Их мостят плоским булыжником, поставленным на ребро.

У Куры низкие, тенистые, черно-зеленые сады… Летом в них прохладно до холода. Садов много.

Танцовщиц и певиц Верейских садов – эти женщины не были ни певицами, ни танцовщицами – любил рисовать Пиросманошвили.

Он рисовал их такими, какими они хотели быть, и это было хорошо.

Раз в один сад приехала знаменитая певица, которая не была певицей.

Она пела на открытой сцене. Деревянная раковина эстрады не могла собрать ее голоса. Была только женщина на фоне дерева, покрашенного масляной краской.

В это время Нико Пиросманошвили уже был знаменит на Авлабаре.

Авлабар – это местность на правом берегу Куры, это старый Тифлис.

Друзья уже купили Нико молочную.

Художник пошел на Головинскую. Там много торгуют цветами. Он купил и долго выбирал букет цветов. Эти цветы привозят кондуктора из Батума. Через холод Сурамского перевала.

Нико выбрал цветы, сам составил букет. Не знаю, какая на голове его была шапка; вероятно, черная, войлочная.

Француженка жила, может быть, в гостинице «Ориант», а может быть, и в номерах «Ахалцих», перед серными банями. Тогда по четвергам мимо нее проходили на базар колоколами увешанные верблюды.

Пиросманошвили вошел в темный коридор. Постучался.

Там была комната, за дверями. В комнате только запах был ее, а остальное от номеров.

Пиросманошвили передал цветы и не успел ничего сказать.

Она ответила ему быстро:

– Передайте мою благодарность.

И начала искать карточки в цветах.

В этот момент опять постучали и в комнату внесли, нет, в комнату просунулась ветка огромной корзины цветов.

Корзина не входила. Открыли вторую створку дверей. Цветы зашумели о верхний косяк, и в комнате стало иначе.

Пиросманошвили ничего не сказал. Он ушел и ходил по Тифлису, спускался к воде, смотрел, как мели в середине реки отшибают Куру к берегам. Ходил в ботанический сад. Смотрел на водопад под мостом. На сосновую рощу.

Ночью чешуйчатыми были мостовые улиц. Луна светила по-персидски. Нико искал, что сказать.

Утром он продал свою молочную и купил все цветы в Тифлисе, и все цветы, которые росли под Тифлисом, и все цветы, которые пришли в Тифлис на поездах.

И все было послано в номера перед серными банями. Цветы запрудили гостиницу, стали толпой на тротуаре.

Вечером был пир в честь Нико, потому что Тифлис был потрясен и все кинто поняли, что́ сказал Пиросманошвили.

Сердце их в этот день не скучало.

Был пир. Гудел бубен. Пели сазандари как гости. Духанщики служили Пиросманошвили и пили сперва с ножа, потом с донышка стакана, потом пили из рога и с тостом бросали рог через стол.

Все были нарядные. И все в эту ночь были красноречивы.

Были тосты и речи, которые я, простите, не знаю.

Глубокой ночью пришла записка, и один из гостей перевел Пиросманошвили, что было нацарапано на ней.

Записка была из номеров, и написано было: «Приходи сегодня ночью».

Был пир. Пели сазандари. Шли тосты. Шло время. Углублялись тени на чешуйчатых улицах. Сменялись песни.

Нико не мог уйти.

III

Поговорим о сердце, о любви, о дружбе.

Нико не мог уйти от гостей, которые его пригласили.

Шло время. На часах городской думы, что смотрит над Эриванской площадью. Шло время на серебряных часах духанщика.

Нико не мог уйти.

Гости засыпали на коврах. Уже подул ветер. Вставало солнце, просыпались гости.

Смеялись духанщики: «Хочешь харчо, Нико?»

Они забыли, что не отпустили его, и думали, что он провел веселую ночь.

Просыпался Тифлис. Шли ослики с кострами дров, сложенными поверх хурджин. Зацветали овощами базары.

Сазандари отложили дудки. Взяли широкие оловянные рожки.

Нико налил рог вина. Он поднял руки с вином к небу. Сазандари трубили гимн солнцу.

И солнце вставало на голос.

Будильник

Путешествие. Едешь. Нет дела. Не собираешь налога. Не учишь людей. Только трудно. Ноги, неумело вдетые в стремена, задевают за камни, трет седло. Солнце светит через туман, а вершины гор черные, покрытые местами оползнями рассыпавшегося слоистого камня.

Вершины гор черные с желтым снегом. Лиловый свет в глазах. Вершины гор похожи на горы шлака около заводов Донбасса. Если только смотреть на этот шлак не с железной дороги, а взойти самому на хрустящую поверхность.

Путешественник, как актер кино, не играет, а только выдерживает то положение, в которое поставил его монтаж волею режиссера.

Путешественник видит людей и разговаривает с ними, и тут рвется лента и действие переходит в следующий кусок.

На вершине крутой Арагвы, которая падает в Куру, что можно проверить по карте, на вершине Арагвы вода бежит особенно круто. Лосось, когда не было еще серой плотины ЗАГЭСа, с трудом доползал туда вверх и заходил в горные реки, чтобы метать икру.

Для горных рек характерна не вода, а движение. Входишь в воду и чувствуешь не холод, не мокроту, а чувствуешь, как тебя тянет, сносит. Вода полая, напряженная, стремительная. Если сказать про горную реку – вода бежит, то главное слово – бежит.

И вот там, на вершине Арагвы, есть место, называемое Двуречье. Сбегаются вместе Пшавская и Хевсурская Арагва.

Пшавия – это страна, жители которой выселились в Кахетию.

Пшавия пустынна, дома редки, деревни растянуты так, что уже разрываются. На склонах гор лежат, очевидно, насыпанные площадки. На площадках растут кругом посаженные акации, а может быть, дубы. Скорее акации. Ветки скручены, как будто их хотели вырвать, крутя, из ствола, и ветки эти толсты, как человеческая голова, как человеческое тело.

Зимой там падает снег, глубокий и бесследный, и люди сидят в темных избах, наполовину врытых в скалы.

Когда рожает в Пшавии корова, то корову выводят из хлева в дом. Когда рожает женщина, то женщину уводят из дома в хлев.