Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

class="p1">А вся страна полна настолько, насколько может быть полна страна, жители которой уехали в Кахетию, – она полна пшавской любовью. Эта любовь без детей, любовь, которая может быть между родственниками, любовь, о которой все знают и никто не замечает.

Любовь касаний, стихов, уговоров.

Здесь ее зовут – полежание.

Люди ходят и летом в тулупах без рукавов. Женщины все время вяжут чулки.

Холодно. Туманно.

На деревьях затесаны топорами широкие зарубки, и на зарубках этих написаны и вырезаны стихи. Это пастушья страна. В нее должен был бы уйти Дон Кихот после поражения. Он писал бы здесь стихи и нашел бы здесь Дульцинею, и никто не удивился бы на его доспехи, потому что там, рядом, где другая Арагва, голубая, там все носят доспехи, и рыцари с мечами восстанавливают справедливость.

И когда Дон Кихот, или, вернее, Батоно Кихот, сел бы на лошадь, к нему подошла бы черноволосая пшавка и сказал бы ему, вероятно, по-русски – а Дон Кихота столько переводили, что он, вероятно, говорит на всех языках, – она сказала бы ему:

– Друг мой, зачем ты едешь? Я люблю тебя без памяти.

И дальше пошли бы стихи.

Все это вместе не делает Пшавию счастливой.

Изменяется Грузия. Из года в год, посмотришь, иные люди. Когда осушат болота Черноморского побережья, то пройдет малярия, исчезнет и лень, усталость западного грузина и абхазца.

Изменяется Грузия. Крутые мосты царицы Тамары уже не одни стоят над реками. Есть широкие, серые, бетонные мосты теперешнего времени. Буйвол и буйволовая супряга и тяжелый деревянный плуг медленно отступают.

Разнообразная, как Европа, Грузия изменяется.

И карталинец, гуриец, имеретин, мингрелец становятся похожими если не друг на друга, то на что-то другое.

В горах живут люди, которые еще не изменились, и к ним много лет тому назад приехал совсем седой, худой, легкий, мускулистый гуриец-доктор. Выбелили его французы. Они думали, что он принадлежит к коммунистической организации Одессы. Они привязали его вместе с другом на сорок восемь часов к стулу, а друга потом расстреляли.

А чтобы арестованные не кричали, то французы вбивали в рот мяч.

Доктор из Одессы приехал обратно на родину, но родина изменялась. А он, хотя сорок восемь часов выдержал пытку и не выдал никого, хотя все знал, он любил свою страну неизменной. Ее здесь очень любят.

И вот доктор много лет тому назад уехал в горы.

Высоко в горах стоит его дом. В окнах нет стекол, нет бумаги. Нет ничего, окна пустые. На ночь их закрывают ставнями. Свет падает в комнату через трубу камина. Стены темные от дыма. Зимою кругом лежит снег.

Белый жеребец с сафьяновым седлом и с серебряными украшениями на сбруе наряден среди этих старых деревень, так как грузины умеют делать нарядные вещи.

У доктора на столе лежат французские и немецкие медицинские журналы. Он учится.

У него есть бутылка красного вина и белый хлеб для гостей, если они зайдут.

Стекла не вставляет доктор для того, чтобы не начать переделывать вещи вокруг, он ненавидит Францию, Англию и ушел от Тифлиса, потому что Тифлис изменяется.

Летом ездит доктор на белом жеребце к пациентам. Едет по вызову, сутки, двое, ночует в бурке у подножья перевалов. Спит мало, потому что нужно кормить лошадь. Занимается гимнастикой у быстрых горных речек. Приседает на одной ноге, машет руками.

Лицо у него желтое. Малярия. Он ездит. Любит лечить рубленые, и колотые, и огнестрельные раны и дружит с хевсурскими врачами. Имя его Георгий.

Хевсуретия поката, как двухскатная крыша, и реки из этой маленькой страны текут одни в Каспийское, другие в Черное море.

В Хевсуретии не тает снег в глубоких ущельях, и скалы ущелий похожи на сгнивший бревенчатый тын. Дороги так круты, что обрывается сердце, так круты, что у лошадей не подтягивают туго подпруги.

В Хевсуретии Дон Кихоту было бы сурово. Тут тоже есть полежание, но женщину, с которой ведут любовь, называют в Хевсуретии не сестрицей, как в Пшавии, а братцем.

Хевсуретия носит на голом теле власяницу – шерстяную вышитую рубашку.

В Хевсуретии носят на большом пальце кольцо с тройными колючками. Этим кольцом бьют в лицо, но не врага, а так, человека, с которым поссорились. Врага бьют мечом.

Вы представьте себе, что лодка, на которую сел Дон Кихот у мельницы, что лодка эта донесла бы его до страны рыцарства. Там Дон Кихот скучал бы без книг, без зеленых своих шелковых, хотя и черным зачиненных чулок, без герцога и его маскарадов, без шуток Санчо Пансы, который там бы замолчал. В Хевсуретии Дон Кихот испугался бы, наверное.

Георгий, мы много говорили с вами на плоских крышах хевсурских, срощенных из неравных кубиков домов.

И там я не вспомнил, о, батоно Георгий, того, что нужно было вам сказать.

Черные, круглые щиты хевсуров износились, вы помните тот щит, который был наклепан на жесть от коробки бисквитов Эйнем.

Пуговицы вытесняют вышивку.

В Хевсуретии скучно, Георгий, я вам это говорил.

Вы уезжали от меня далеко, и за много верст я видел маленькую, как будто оловянную лошадку на вершине горы.

Можно было различить, казалось, уши, и отчетливо виден был хвост жеребца.

Разве не для меня вы повертывали белого жеребца там, наверху?

Есть место в горах, где сбегаются реки. Они притащили с собой столько камней, что кажется, будто это место предназначено для постройки города и здесь будут мостить улицы.

В горах растет береза, мелкая, с желтоватым стволом. Горы очень зелены. Ледники далеки. Там сзади стоят скалы, как кулисы. Как будто жалко показать людям весь мир.

Мир здесь отрезан, как на маленькой сцене.

Лошадь здесь хватает – я не умею держать крепко узду – траву с края тропы. Эта трава – клевер. Быков здесь выгоняют на лето туда, к ледникам, где нет мух. Быки блестят, они как звери. Росинант потолстел бы летом в этих горах. У него поправились бы ноги. И ковать его надо было бы на глухие, все копыта покрывающие, плоские подковы.

Звонили в хати. Это такие маленькие избушки, в которых варят ячменное пиво и пьют. И спят потом под деревьями и не слышат звона.

А хевисбери выносят знамена, и знамена эти из ситца, и трясут это знамя, и на знамени звенят маленькие колокольчики с принесенных когда-то в жертву быков. И хуцеси, помощник хевисбери, звонит в другой колокол, похожий на станционный.

И люди, те, которые не спят, поднимают глаза. А люди разные. Старики и крепкие рыжие мужчины, со много раз разрубленными умелыми, не убивающими ударами головами, и пятилетние мальчики, которые остались старшими в роде и сидят здесь же. Хевисбери трясет ситцевым знаменем. Люди поднимают глаза.

Но в две стороны – к Каспийскому и Черному морям бегут реки, реки напряженной воды, реки Хевсуретии. Бегут в разные стороны, а Хевсуретия неподвижна.

Георгий, у которого нет женщины, Георгий, не берущий денег, здесь почетный одержимый человек.

Мы вместе с ним спустились вниз к камням. Был осенний праздник, праздник осеннего пива или урожая. Отсюда ничего не уходит, сюда ничего не приходит. Все, что вырастает, съедают здесь. А если не вырастет, то здесь голодают.

В этом году выросло. Шли поминки по какому-то давно умершему человеку. Мы сидели на земле. Хевсурские коровы уже возвращались домой, неловко переставляя ноги, тяжелое вымя мешало им идти.

Короткий, снизу обрезанный хевсурский закат (он отрезан горами) уже кончался. Нам предложили ячменный хлеб, накрошенную баранину, творог.

Мы пили пиво горькое, как в Ленинграде, и теплую водку из кожаного мешка.

Одежда покойника, рубаха