Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

на тот двор.

Ну что ж.

Прошли свой круглый путь часы. Мы помолчали. Я пошел провожать Соколова.

Как вы, может быть, знаете, была весна, на улице переставала кружиться голова, ноги без калош легкие. На перекрестке стоит палатка. В ней ослепительный свет. И на стене две движущихся четких тени сварщиков.

Извозчики едут редкие, сквозь колеса видна мостовая. На извозчиках бледнеющие от рассвета люди.

Шли по большому кругу Садовых. Светлело. Размыкались листья деревьев. Шли не говоря. Потом сказал Соколов.

– Это четвертая. Они…

Я не очень хотел слушать. Пел что-то, и он замолчал.

Пустые улицы уходили в сторону, вверх от Садовой. Мы шли далеко, как трамваи, и все светлело.

– Одна, – сказал Соколов, – должна была приехать ко мне, когда я работал за границей. С ней ехал лучший мой друг. Я ждал их. Когда они приехали, то она смеялась странно. А друг мне сказал:

– Ты знаешь, – дорога… Она такая милая… Прости.

– Зачем он сказал мне это? Я ведь не мог же простить…

– А третья…

Я не хотел слушать. Светлело. Рассветлело совсем. На площади, это была Кудринская, стояли кондуктора и заблудившийся трамвай не той буквы и не того номера, который должен быть здесь, забирал их, чтобы отвезти на работу.

Прошел грузчик, бросил газету милиционерам.

Мы разошлись.

II

У меня есть друг, веселый, толстый, краснощекий, жизнерадостный, доктор.

Когда мы встречаемся, то он занимает меня разговорами о Бурято-Монголии, о венерических болезнях. Он ездил лечить и вылечил остров на Байкале. Когда приехали через несколько лет или через год, то нашли на острове маленький алтарь. На алтаре стоял шприц и пустая ампула. Им приносили жертвы.

И доктор утверждал, что даже денежные.

Байкал широкий, людей можно вылечить и города можно переделать.

Раз он рассказал мне.

– У меня есть пациент, здоровый, сильный мужчина. Я сделал анализы. Я проверял его. А вы знаете, что он делает?

Я думал в это время о Байкале. Там вода чистая, прозрачная. Камни видны на глубине в сорок метров.

– Так вот – человек читает хроники происшествий и выбирает несчастные случаи с женщинами и убеждает себя, что он их любил.

Ему нужен отказ, несчастье, невозможность. Он ссорится с друзьями, потому что они отбивают у него женщин.

А какой красивый, у него такая шея, такая грудь. Бакунин в молодости прямо. И психическая импотенция…

– Романтизм, – сказал я. – Я знаю фамилию вашего пациента. Его болезнь называется – романтизм. Этой болезни приносили жертвы. Фамилия вашего больного…

Но доктор остановил меня и сказал, что это врачебная тайна.

Генеральский сын

Я довольно хорошо знал этого человека.

Рыжевато-русый. На висках волосы чуть плоёные. Нос небольшой. Ноздри точного рисунка, сделанные так, что средняя перегородка носа чуть длиннее ноздрей.

Хорошо, чисто, красноречиво говорил.

Одевался как говорил.

Очевидно, раздеваясь, никогда не бросал платья. Всегда в том же самом, а платье не смято.

Коммунист. С боевым прошлым. Воевал в Сибири. С Колчаком.

По происхождению – сын генерала. Драгунский или гусарский, не знаю точно, офицер.

Что кавалерист – видно по походке.

Дореволюционного происхождения не скрывает.

Щелкает каблуками. Подает пальто. Носит кольцо. Недорогое и старинное.

Рука сухая.

Немного сентиментален.

Предан, красноречив, порвал с прошлым.

Даже хорошо, что не снял кольца, не изменил походки.

Была чистка. Он честно рассказал о<бо> всех своих ошибках.

Отвечал быстро, отвечал комиссии, залу отвечал, даже не поворачиваясь.

Вообще хорошо ориентировался в местности.

Потом вдруг начало не выходить с годами. Он оказался моложе, чем должен был быть. Значит, ему сейчас тридцать три. Революции тринадцать. Остается двадцать. Кончил он чуть ли не Пажеский корпус. Кажется, восемнадцати. А на войне четыре года в царской армии.

И говорит про раны. И раны есть.

Потом опять начал говорить о революции, о Колчаке.

Он перешел от Колчака к нам.

Спокойный рассказ. И все слушают.

Поезда отступающей армии идут все в одну сторону. Идут как люди. Отмерла вся страна вокруг дороги. Остались только рельсы, и рельсы идут, и по рельсам идут люди, идут поезда со странными, неизвестно почему не брошенными вещами.

У станций выбиты стекла, вырваны внутренности.

Люди идут мимо. И за ними гонятся красные, занимая всю дорогу вокруг, они везде, во всех белых степях. Они голодны. На них, кажется, заячьи шапки. Они идут насквозь, к морю.

Гонят японцев. Навсегда.

И среди них человек, который сейчас говорит.

Видно, что вот этот человек шел и гнал.

И в зале есть люди, которые его там знали.

В зале спокойно. Зал вспоминает. Потом кончил.

Владивосток. Прогнали.

– Сколько же лет вы были в царской армии?

Беспокойно. Не выходит.

И никто не понимает, в чем же тут дело.

Человек устает. Совершенно устает. Ему хочется уйти, сесть где-нибудь сзади или ездить по городу в трамвае. Так, чтобы на него никто не смотрел. И он ни на кого бы не смотрел. А то, что в трамваях тесно, что давят, – это хорошо – легче стоять, не гнутся ноги.

Он посмотрел на свои руки и сказал вдруг простым голосом.

– Я не был в царской армии совсем.

Не удивились.

– Что же вы делали в 1914 году?

– Я работал при своем отце. Он портной в Лубнах, под Полтавой. Я ушел из дому в Красную армию.

Может быть, ему сразу тогда стыдно было сказать, что он еврей!

А может быть, он раньше хотел быть офицером. Он, отказываясь от прошлого, которого не существовало, утверждал его.

И вот он так, вероятно, шаг за шагом строил свое прошлое. И строил сразу две жизни. Настоящую и прошлую.

Дрова

Разговор у ворот тюрьмы

Неужели они и раньше были такие тяжелые?

Пока достанешь, перевезешь, да по лестнице, и топить не захочешь.

А мне дрова таскает один человек.

Очень любезный и такой старательный: у нас пять этажей.

Только я боюсь.

Муж мой из поляков. Помер давно. Сын у меня в Варшаву уехал.

– Мама, – говорит, – я буду писать.

Не пишет.

Живу я вместе с его женой, зову ее дочкой.

Очень у нас дует из-под двери пустой комнаты.

Взяли жильца.

Георгий Сигизмундович из поляков, но по-ихнему не говорит. Маленький такой – мне по плечо.

Пожил. Опять из-под двери дует.

– Вы бы на ночь топили, – говорю. – Печурка тепло не держит, простудитесь.

– У меня легкие, – говорит, – здоровые, я на ночь не топлю.

Встала я раз утром, а дочка у меня на плите спала. Пошла на кухню. Лежат они, жилец и дочка, на плите, пальто его укрылись. А галифе на стуле висят. Очень мне было это обидно. Вот, думаю, какие у тебя легкие.

Ничего я им не сказала.

Только вещи свои на рынке сама стала продавать.

Вещей у меня много.

А жилец начал звать меня маменькой.

И жили мы так очень смирно.

Был день, когда муж помер, и решила я пойти на могилу на Смоленском кладбище. Начала с утра одеваться теплей.

Узнал жилец.

– И мы с вами, мамаша, – говорит.

На Смоленском кладбище тихо. Стою у могилы. Холодно. Даже не плачется.

Вынимает дочка бумажку. Натрясла порошок в руку и съела.

Спрашиваю – что это.

Георгий Сигизмундович отвечает моментально:

– Это, мамаша, сердечные порошки, дал мне их на службе фельдшер; время сейчас голодное, блокада, и угощать друг друга нечем. Вот и едят порошки. Съешь такой порошок – и станет весело. У меня и для вас есть.

Съела один порошочек.

Пошли.

Я вперед. Думаю, еще целоваться будут, так чтоб не мешать.

Слышу, говорит дочка – «что же она не падает?» Отвечает жилец – «сейчас», – и слышу, щелкнул за спиной раз-два. Обернулась я, вижу – он в меня из нагана стреляет, сейчас осечка была.