Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

class="p1">Бросилась я на него. Хотела прямо в снег втоптать. А он, не повернув нагана, мне прямо в лоб дулом ударил. Только это хорошо – если бы рукояткой, так убил бы, хоть и слабый. Упала я на землю, кричу, кровь на глаза, хочу снег в рану, а все песок хватаю. Слышу, бегут от меня мои, и дочка бежит и кричит. Поймали их какие-то рабочие, кресты красили.

Притащили ко мне.

Очень они были растеряны и все говорили – «мамаша».

Били Георгия Сигизмундовича рабочие очень и в кровь головой тыкали, а он говорил – «извиняюсь».

Дали они ему саночки и сказали:

– Вы ее убили, вы и в больницу везите.

Привезли меня в больницу, и очень там на меня доктора удивлялись, потому что приняла я, оказывается, стрихнин. Мучилась я сколько надо времени и поправилась.

Вернулась домой.

Стала жить одна.

Холодно. Из-под двери дует. Иду я раз на улице. Нагоняют меня сани. На них конвойный, и лежит рядом с ним лицом вниз женщина и ногами бьет. И на ней мои чулки.

– Дочка, – говорю, – что с тобой, дорогая?

– Мамаша, он меня не любит, я отравилась.

Села я с ней рядом, и поехали мы с ней в тюремную больницу. Полечили ее там, и оказалась она беременной.

А у нас в тюрьмах беременных не держат. Потому что очень тесно. Взяла я дочку и привезла к себе.

А Георгий Сигизмундович в тюрьме.

У него очень почерк хороший, и человек он аккуратный, и он у них вроде делопроизводителя.

Я на него на суде не очень жаловалась. Отпускают его оттуда по воскресеньям.

Приходил он к нам, стоял у ворот.

Потом стал помогать дрова носить, и пьем мы по воскресеньям чай все вместе.

А сын мне из Варшавы так и не пишет.

Видно, у них там дрова дешевы.

Потерянный человек

I

Была такая потерянная страна Джетесу, по-нашему Семиречье. А почему Семиречье – неизвестно. Одни говорят, что там течет, впадая в Балхаш, семь рек. А другие говорят, что через семь рек пришел туда завоеватель.

Реки летом совсем мелкие. Аягуз солоноват.

Или-река широка, велика, и странно только, что такая река течет из неизвестного места в неизвестное.

Город Талды-Курган стоит за быстрой, на много рукавов разбивающейся речкой. Речка плывет широким полем. Все поле засыпано наносом камней. Между невысокими каменными грядками, с разной скоростью бегут, таща все туда, к Балхашу, потоки.

Тракт идет в стороне. Город отрезан от тракта речками.

Городом его почему называют – не знаю.

Это большое украинское село, заставленное высокими столпообразными раинами – тополями. Почти вровень с низкими улицами бежит полая вода в арыках. За тополями огороды.

В середине города рынок, обставленный маленькими домиками парикмахеров.

И навесами.

Под навесами печки. Сюда приезжают казакстанцы из далеких степных аулов и едят здесь борщ.

Город отрезан со всех сторон пустынею. Пустыня начинается за ним сейчас же. И там, в пустыне, саксауловый лес.

Лес как будто уже умерших деревьев.

Живут люди огородами.

Здешняя редиска не влезает в стакан. И очень вкусна.

Когда пришли сюда железнодорожники и открылась контора Южного строительства Турксиба, то первым в контору пришел местный сапожник.

Его спросили:

– Вам что, гражданин?

Он ответил.

– Видите ли, товарищи, я железнодорожный мастер Рязано-Уральской дороги. И приехал сюда семнадцать лет тому назад погостить к брату. Брат умер, и я задержался. Лошадей отсюда нанять дорого. Завел детей, женился то есть. Вот и прошло семнадцать лет. Примите меня на дорогу рабочим. Построим дорогу – уедем. А иначе отсюда не выберешься.

Я у него был потом на квартире. Квартира сапожника – маленький домик, низкий потолок, низкий стул с натянутым куском кожи.

А человек рабочий. Говорят на строительстве, хороший рабочий.

Так потерялся. Страна очень отдаленная. Семь рек.

II

Потеряться везде легко. Особенно в квартире.

Приедет человек в город.

Поставит чемодан посредине комнаты.

На стены посмотрит.

Висит картина в декадентской рамке. Рамка зеленая. Снять нельзя – за ней на обоях пятно.

Зеленый диван с высокой спинкой, обитый подбархатом, стоит у стены.

Брошенный старым владельцем, у окна завяз шкаф.

Когда заклинали старую жизнь, когда в восемнадцатом пел петух, как в «Вие», хотел шкаф выброситься в окно, вероятно, и застрял.

Не подумает этого человек.

Не снимая пальто, ляжет на диван.

Поживет.

Обрастет. Пальто повесит на выключатель.

Купит буфет в цвет декадентской рамке.

Повесит себе шелковый абажур, розовый или красный.

В городе их много, как бюстгальтеров.

Выдумает себе жену. Привыкнет к ней.

Перевесит пальто в переднюю.

Не передвинет шкафа.

Обоями оклеит комнату, оставив вещи на старых местах.

Обойные магазины. Мы все там стоим перед наклонными стенками, перебираем обои, бордюры, гобелены. Выбираем.

Когда наклеиваем – на стене у всех то же самое.

Я не о том.

О, друг. Друг дорогой, если ты жив.

Кашляни.

III

В городе железной дорогой были недовольны. Говорили:

– А если паровоз корову зарежет, например, да еще мою.

Конец части, имеющей эпиграф и называющейся «Все как у людей».

Часть вторая, не имеющая особого значения

Комната в первом этаже

Переулок этот мог бы быть и в Тамбове. Дома деревянные с<о> всегда открытыми дверями.

Редкие прутья деревьев, лужи на мостовой, мокрый снег или снег, избитый тяжелыми сапогами.

Невысокие окна первого этажа, в них можно постучать.

Воду по этому переулку носят ведрами.

В ведрах плавают желтые деревянные кружки́, чтобы вода не плескалась.

В первом этаже одного из домов есть комната.

В комнате большая белая изразцовая печь, три детских кровати и еще одна большая кровать, и еще стол, и еще полка, и еще корзина с игрушками – и больше уже нет места.

В окнах светло.

Напротив такой же деревянный дом. Он не заслоняет неба. Там, за двором, крыша. На крыше стоит мальчишка и шестом гоняет голубей.

Вечером у ворот домов стоят люди по трое, по пятеро. Больше молодежь. Стоят обыкновенно так – двое по сторонам калитки, остальные на тротуаре. Иногда еще женщина.

Дети думают, что комната у них большая.

Они знают фамилии Маршака и Чуковского. Своей фамилии не знают.

Но они бы изменили свою комнату. Я слыхал разговор.

Старшая девочка рассказывала сказку младшему брату и совсем маленькой трехлетней девочке.

– Они жили богато, у них была золотая печь и хрустальный вентилятор.

Вентилятор в этой комнате обычный. Они его усовершенствовали.

Вопросы тут решаются заново. Бывают гости. В соседней комнате. Там есть телефон.

Телефон стоит на подоконнике. Единственное свободное место.

Пришел гость. Очень высокий. Про него раз Николай Тихонов говорил:

«Откуда можно собрать столько сухих костей?»

Отец детей низкорослый. Дети это ему прощают.

Но превосходство гостя их смущает.

Мальчик думает, потом говорит:

– Ну он вырос, когда была длинная мода.

К отцу относятся снисходительно. Он писатель и выдумывает.

Вообще известно, что выдумывать нехорошо.

Писательская работа не очень уважается.

В доме есть старшая игрушка – лошадка Белочка.

Ей уже четыре года. У нее вытертые бока.

Седло у нее съемное. Большое достоинство.

Вообще же она почти разговаривает.

Решено, что она будет через день писать сценарии за меня, но не чаще, иначе устанет.

Этот дом со старыми обоями. А дети другие.

Мальчику прочли стихотворение. «По небу полуночи ангел летел».

Я помню, что какой-то писатель говорил, что у него в детстве «луночь» было слово. А сейчас ребенок не слушает стихотворения.

Говорит:

– Мама, я не хочу слушать, ангел вредный.

Ангел, вероятно, вредный потому, что он утащил душу, а она должна быть при человеке.

Сюда приходит мальчик Боря. У него способность ударяться обо все острые предметы. Потом он лежит на кровати.