Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

его, штаны и винтовка, все, кроме брюк, были оплаканы. А брюки не входили в ритуал.

Был пир на полупире и стол на полустоле.

Еще не вернулась молодежь, которая поскакала на неоседланных лошадях туда, за перевал, на скачки, устроенные в честь покойника.

Георгий был счастлив. В серебряные чаши с голубками до краев было налито пиво. Горькое.

Хевсур с коротким туловищем и с длинными ногами, как будто нарочно снизу разрезанными для езды на неоседланной лошади, хевсур читал или говорил какую-то поэму, может быть знаменитую поэму о вожде, который у дьявола в плену съел змею, чтобы кончить жизнь, и вместо этого получил дар все понимать.

И поэтому его убили знакомые.

Мы, заставленные от мира горами, как шкафами, пили серебряными чарками желтое пиво из красного медного котла. Георгий встал. Он был весь чистый, в белой рубашке, мытый, бритый, как всегда, чистый, как будто весь в серебре, похожий на собственную свою лошадь.

Он стоял как человек, получивший свое и заслуженное.

Он сказал:

– Ничего не изменилось в Хевсуретии.

Мы были полны уже почетом, как пивом серебряные чарки. Но Георгий был не только почетный, но и одержимый гость. Хевсур, читавший стихи, посмотрел на него и ушел.

Ушла от нас река, оставив один шум. Пива еще было много. Жизнь шла так, как идет она в горах, длинным куском без подрезки, без перебивки.

Еще потемнело.

Вернулся хевсур. Он нес что-то в руках. Доктор сидел спокойный. Хевсур развернул платок и поставил перед доктором маленькую золоченую вещь.

И вещь вдруг заиграла «Ах, вы, сени, мои сени». Это был музыкальный будильник, и стрелки его показывали, вероятно, половину третьего. Будильник играл не спеша, давая время всем прослушать.

– Они совсем не музыкальны, – сказал Георгий с горем.

Конец второй части.

Часть третья. Это середина книги или около того

Предисловие к середине книги

Книга, читатель, написана по-разному.

Читатель любит сам делить книги. Он скажет: «Пускай разное разделится».

Мне кажется это неубедительным.

Эти принципы сиамские, Сандвичевы острова для меня дело прошлое.

Есть такие вещи, которые по сорту своему поэтичны. Это дамы с длинными шлейфами, луны, белые ночи, леса, цветы, умирающие поэты и корабли под парусами, железные люди, непонятные движения сердца. Всадники в пустыне.

Есть, вероятно, два рода поэзии – поэзия инерционная, работающая переработкой, и поэзия обнажающая, вскрывающая жизнь.

Есть архаики, есть новаторы, и есть еще архаики-иронисты: люди, которые хотят уйти к умирающим поэтам, к гномам, к золотым горшкам и к парусам. И тут ирония встречает их, и из столкновения традиционного и настоящего возникает новая форма романтического – ироническое.

Старый литературный кот Гофмана начинает вписывать свои реалистические примечания среди традиционной романтики, самого романтического из искусств – музыки.

Гоголь, хочу я сказать, Гоголь даже, а не Гофман.

И новый жилец моей комнаты А. Вельтман, и его «Кощей бессмертный», и «Предки Калимероса».

У меня нет сил на создание романа, который был бы равен мне по силе.

И так я монтирую рассказы с предисловиями.

Кому посвятить рассказ о сиамском принце – «Подписи под картинками»?

Сергей Третьяков, ты астеник, я пикник. У тебя на столе лежит прозрачное зеркальное стекло и под стеклом твой портрет, как отражение.

Ты очень способный, но никогда не поймешь того, что видишь. Ты так дорого заплатил за проезд до факта, что тебе жалко его изменять, жалко перестраивать.

Между тем, дорогой, нет фактов.

– Хочу ребенка, – говоришь ты.

Но если поставить пьесу, то если даже из выреза сцены выпороть рюш софитов, то все же эта сцена и софиты исчезли, потому что их заменили прожектора.

Прожектора. Над Москвой скрещиваются они, упираясь в облако. Они стоят над Москвою то как циркуль, поднимающийся из‑за ночью невидимого горизонта, то как трехногие световые марсиане.

Конечно, софиты не выдержали.

Наивность иногда помогает в искусстве. Есть люди, которые считают себя реалистами.

И в каждой эпохе, в каждом искусстве есть люди, которые думают, что они выражают свои мысли без слов, думают, что они преодолели сопротивление форм.

Между тем содержание – это превращение формы в содержание, и, не превращаясь, оно не становится.

Итак, мой друг, потому что ты мне друг, прими посвященного тебе сиамца. Он не меньший факт, чем китайцы.

Он на самом деле сделан из документов. Документы простые, есть у тебя на полке.

Происходит литературно мой сиамец от Бунина. Там ехал он на корабле вместе с господином из Сан-Франциско. Платон спрашивал. Цитирую по памяти: «Что будет со стражами, кому будут нужны они, если они потеряют стражебность».

Факты прижали тебя к теме. Ты потерял возможность литературного шага. Потерял момент превращения.

Друг, ты потерял стражебность.

Если рассказ тебе не понравится, а он тебе не понравится, то я посвящаю тебе одно посвящение.

Непохоже, что мы когда-нибудь сойдемся в литературе. Или встретимся.

Будем думать отдельно, даже друг о друге отдельно будем думать.

Мне грустно, друг, расставаться еще с одним.

Это не значит, что мы ошибались. Мы ошибались не очень. В такую меру, в какую нужно ошибаться, чтобы думать.

Подписи к картинкам

Вам придется задержаться с работой еще на полтора часа, товарищ машинистка. Мне нужно договориться с моим читателем.

Я знаю, что спрашивает читатель. Он говорит – где же здесь единство?

Единство, читатель, здесь в человеке, который смотрит свою изменяющуюся страну и строит новые формы искусства для того, чтобы они могли передать жизнь. Что же касается единства книги, то она часто – иллюзия, как и единство ландшафта.

Пройдитесь вдоль наших вещей, найдите точку зрения и наслаждайтесь единством, если вы его найдете.

Я не нашел.

Но мне хочется рассказать читателю еще что-нибудь, иметь с ним разговор как с товарищем, в передней. Итак, представим, что на нас надеты пальто.

1. Человек в пальто – товарищ Ерофеев

Он приходил ко мне в редакцию и никогда не снимал пальто, потому что, вероятно, у него под пальто не было пиджака и, вероятно, не было и рубашки. Он пах лизолем, запахом дезинфекции из ночлежных домов, где берегут людей от паразитов, но не боятся причинять людям неприятности. В ночлежках люди спят на скользком брезенте, и пол комнаты вымыт лизолем.

Лизоль пахнет бедствием.

Человек в пальто был уже стариком. Впоследствии, выясняя его биографию, я узнал, что он принадлежит к числу основателей русского декадентства и где-то в ящиках букинистов еще сохранились его, пахнущие лизолем и сыростью, книги.

Он принес мне кусок, вырезанный из какого-то старого журнала, причем этот кусок был виньетка, и святочную открытку, изображающую двух свиней, играющих в карты.

Под открыткой было написано чернилами: «Английские консерваторы играют ва-банк». Я тогда заведовал иллюстрированным журналом.

– Материал не подходит, – сказал я человеку в пальто.

Он посмотрел на меня с отчаянием и сказал:

– Вы не обратили внимания на подпись.

Я сказал человеку в пальто:

– Вероятно, у вас есть на квартире старые иллюстрированные журналы. Подберите их по принципам темы. Например, «Красная площадь двадцать лет тому назад» или «1905 год» и т. д. – и попробуйте продать. Принесите мне, я посмотрю.

Как журналист я знал, что почти каждый снимок можно обновить подписью. А кроме того, в этих иллюстрированных журналах, которые уже выбыли из строя, но не стали антикварными, должен быть острый материал.

Действительно, через несколько дней я получил фотографии лейтенанта Шмидта, снятого среди его команды до