Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

с белым не покрывало расходов даже на краски. Голод держал его за ошейник, когда он шел по берлинской улице, встречая однотипных, в один час гуляющих овчарок.

Есть в Берлине Тиргартен. Трава в саду освещена электрическими фонарями, и цвет травы можно только вспомнить. Серые дорожки струями текут среди неназванного цвета травы. Неузнанная, недошедшая луна висит над фонарями. Шоссе широкими реками протекают под деревьями. От шума моторов сухо сотрясаются листья. Где-то под серыми невысокими мостами бежит, шумя как в ванне, вода. Облитые светом фонарей, длинным рядом стоят статуи. На широких озерах асфальтовых лесных площадок поворачиваются, ударяя светом в деревья, автомобили.

Шорош повесился на дереве в тихом тенистом месте.

Этот случай не вызвал шума в Берлине.

III

Глина неохотно ложилась на ржавые каркасы. Плохо поворачивался станок.

Она возвратилась в Москву. Большой, живой, неравномерно освещенный город шумел, не успокаиваясь. Неправильно растущие деревья стояли в садах. Казалось, что они остановились на минуту. Они шли куда-то демонстрацией и пойдут сейчас дальше. Дома тоже меняли свои места. Крутились кольцами. Хотели разойтись, повертывались спинами друг к другу.

Лошади в чрезвычайном количестве ходили по улице, как в деревне.

Комната была похожа на ящик. У нее было две желтых фанерных стены, неправильно режущие пространство около окна.

Мостовая из круглых камней шатает в Москве ногу, и небо совсем другое. Ночью более фиолетовое, чем розовое.

Комнату она достала. Кто-то уезжал и дал комнату ей, и потом много звонили по телефону, и эту комнату уступили за другую, потом ходили в домоуправление. В домоуправлении сидели люди в пальто.

На улицах дворники мели землю, покрытую камнями, связками прутьев, называемыми метлами.

Собаки разных видов бегали по улицам.

В городе строили большие дома.

Ксана ничего не понимала. Она уже поставила в длинной узкой комнате, между двумя фанерными стенами, тяжелые скульптурные станки. Пол оказался холодным. Вероятно, из‑за этого и меняли квартиру. Под полом шумели трубы водопровода.

Нужно было купить и надеть толстые туфли. Ноги стали совсем как чужие.

Вечером пришел человек. Он был немножко похож на Шороша, тихий, как будто не продавший ни одной картины. Сперва долго говорили о тех домах, которые строятся в Москве. Дома эти больше берлинских. В сетку железной арматуры для бетона в стране были уже схвачены огромные пространства.

Пространства уже очертили, уже отграничили, отклеточили от мира, но бетон еще не залит.

Гость говорил долго. Явно было, что он не торопился уходить. Он сидел, положивши ногу на ногу, клетчатые носки на ноге не были натянуты. Ботинок не по-заграничному был обтерт калошей. Он качал своей здешней головой и не торопился.

Человек встал. Вышел в переднюю. Передняя была кругом обрезана фанерными стенками. От нее шел коридор, похожий на тихую улицу. Пол коридора напоминал асфальт берлинских улиц. На вешалке стояли картонки. Снизу вешалки вдвинулся большой сундук.

Человек протянул руки к пальто, потом сказал:

– Знаете, я забыл сказать одну вещь.

Вернулся в комнату. Помолчал. Трубы пели под полом.

– Комната, которую вы переменили на эту, запечатана.

– Вы без квартиры? – сказала Ксана.

Она посмотрела на станки. Ей совсем нельзя было уйти отсюда.

– Чаю хотите? – спросила она.

Она вспомнила кино. Ей показалось, что за окном должен идти дождь.

Я сам чуть не написал, что за окном шел дождь и что дрожал железный подоконник.

Пили чай. Человеку было некуда идти. Он не торопился.

Ксана выходила из комнаты в коридор. Проходила в темную одичалую ванную комнату. Детские коляски, сундуки и манекены жили в комнате. Ксана мочила в воде тяжелые глиняные тряпки, в трубах оживала вода. В комнате было глухо.

– Что ему делать? – сказала Ксана.

Тяжелые тряпки облегали скульптуру. Женщина с вылепленными тяжелыми и мягкими руками, женщина, ненужная здесь, скрылась под холстом.

Гость встал и начал уходить. Опять открылась дверь передней. Комната с длинными стенами с улицы залилась тьмой. Матрас еще без ножек стоял у стены. Вчера он еще стоял дыбом. Сегодня он стал как будто на минуту. Он не переживет этой минуты. Он не переедет никогда в тот дом, стены которого уже обозначены арматурой.

На лестнице темно. Собаки спали по разным квартирам. Собаки разнообразные и гуляют по улицам в разные часы. И было вообще все неизвестно.

Пальто осталось висеть в передней и было замечено утром всеми прохожими коридорной улицы.

Человек остался.

IV

Она простая – жизнь. И вещи просты, когда их берут без напряжения.

Шорош повис в Тиргартене не как человек, а как картина.

Женщина была красивая. Она жила в мансарде, и не пила вина, и не знала, что для того, чтобы жить с ней, нужно было только остаться.

Мужа своего она теперь разглядела. У него усы. Серые глаза. Немного короткая верхняя губа.

И вообще он необыкновенный.

Рудин

I

Помните Писарева «Русский человек на рандеву»?

Помните Рудина, когда он, кажется, в гондоле, при звездах гладит волосы венецианке и говорит, вероятно, о волнах?

Переводятся красивые люди, или переводится манера носить красоту.

Или не так ее, что ли, надевают.

Или мне завидно.

Человек, которого я назову сейчас Соколовым, был очень красив.

Шея сильного человека, хорошо переходящая в плечи. И голова не отдельная, а хорошо поставленная.

Не круглая спина.

Ноги, которые видны в широких брюках. Видно, что такими ногами можно хорошо ходить.

Ступня видна сквозь сапог. Ступня правильно поставленная.

Весь человек хорошо связан.

Губы не разрезные, а вылепленные.

Глаза широко расставленные, серые или голубые, по вкусу, и небольшие уши.

Он ходил всегда немного грустный и бодрый.

Я видал его несколько раз за вином. Каждый раз я приходил позднее других, и у вина внутри бутылки уже было круглое желтое зеркальце, которое могло бы отражаться на потолке, если бы это только кому-нибудь было нужно.

Могло бы понадобиться в кинематографе для удивительности, чтобы показать, какие мы внимательные.

Они сидели, пили немного. Затихали трамваи.

Женщина с небольшими ушами, закрытыми стрижеными волосами, с волосами, лишающими лицо выпуклости, говорила:

– Дуга трамвая свистит по проводу фальшивой флейтой. Какими-то деревянными альтами, или как их там называют, гудит под струнами рельс грудь улицы. Ночь…

Ночь наступала. Часы на столбе это закрепляли. Они висели там за окном.

…Наступает. Умолкает оркестр. Остался раскат барабана. Это проходят последние автобусы…

В затылок освещенные, соглашались часы, оттеняя цвет циферблата стрелками.

…Автобусы. Спускается, как в театре, железная занавесь. Зрители разошлись. Они уже дома. Им нечего делать…

Опускается зеркало в бутылке.

…Делать. И последний зритель, которому, очевидно, совсем некуда идти, которому уже грустно, на вызов которого не выйдет никто из‑за ребер железа занавеса, все еще аплодирует в пустом зале. Это едет одинокий извозчик, и подкова стучит, лязгает о камень, как ладонь о ладонь.

– Происшествие, – сказал человек, описанный мною. – Вы знаете, у меня несчастье. Моя невеста, помните, мы вместе с вами были в столовке, помните ту, белокурую, которая улыбнулась, когда нам подавала…

– У нее был халатик, они сами стирают свои халатики. И вот она на седьмом этаже…

– Я знаю, – перебил мой сосед, – я у нее бывал…

– Подожди, – сказал Соколов, – ты ничего не знаешь, тебе будет стыдно. Она хотела повесить вымытый халатик на открытое окно. Я представляю себе. Она ошиблась рукою. Попала в ничто. Сорвалась. Упала. Я узнал из газеты. Я не могу даже пойти