Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Мама меняет ему компрессы на голове.

Дома он, вероятно, ни обо что не ударяется, потому что привык к своему аквариуму.

Он сын отсутствующего отца.

Ему сказали, что его отец утонул.

Очень сложно рассказывать детям, почему их отец ходит здесь же, в Москве, и не приходит к ним.

Мальчик спросил:

– Он утонул на корабле?

Ответ:

– На корабле.

Через много месяцев в детской пели:

«Плывет, плывет кораблик, кораблик золотой».

Это Маршак.

Мальчик спросил:

– Мама, корабль этот утонул?

– Нет.

– Мама, ведь тот человек тоже не утонул?

Они разрешают сложные вопросы и совещаются. И знают многое, что происходит на улице.

Сидит девочка около не золотой печки и говорит:

– Зачем мне рожать детей и ложиться в больницу, когда я могу изобрести какую-нибудь вещь, например мышь, и быть ей мачехой.

Мышь деревянную она держит в этот момент за веревочный хвостик.

Мальчик отвечает:

– Если ты своей мыши мачеха, то я не буду ее пасти.

Млетский спуск

Военно-грузинская дорога начинается от Владикавказа. Она начинается пылью и вопросами – когда будет Дарьяльское ущелье.

В Дарьяльском ущелье ветер бросается на автомобиль из‑за каждого угла.

Дорога все не может пристроиться: идет то по левому, то по правому берегу.

На скалах смытые картины. В восемнадцатом году кто-то расписывал Дарьяльское ущелье агитационными плакатами.

Потом все ошибаются и принимают за замок Тамары не развалины на скале, а маленькую русскую крепость внизу.

Или это уже за станцией Казбек?

Кончается Дарьяльское ущелье. Горы расходятся. Автомобиль останавливается у ресторана. Люди сидят на балконе.

Они всегда говорят:

«И Терек, прыгая, как львица с косматой гривой на спине».

Они не виноваты. Балкон пристроен к этой цитате.

За Тереком уходит полого край Казбека. Виден монастырь и над монастырем туча.

Снег синий, чистый, необыкновенный.

Казбек на самом деле гора и очень красив.

На берегу обрыва построена изгородь, и с нее всегда снимают Казбек.

Потом люди садятся в тяжелые автомобили. Автомобиль слишком длинен для крутых поворотов шоссе. Едут, зная, что Дарьяльское ущелье уже прошло, ждут Крестового перевала.

А между тем тут, справа, в горах стоят необыкновенные деревни.

Трудно видеть неназванное.

Мне кинематограф мешает видеть мир. Я выхожу в поле. Лежат вспаханные черноземные степи. Выходы желтоватой подпочвы кажутся солнечными пятнами. Вдали зеленеют или голубеют озими. Голубоватый дым подымается около красного вагончика машинно-тракторной станции. Боронят лошади. Через голубой воздух видишь, что они коричневые.

Я смотрю и не могу видеть, потому что знаю, что это не выйдет на пленке.

Девочка неполных трех лет едет на автомобиле поздней осенью через Крестовый перевал.

Автомобиль уже прошел через сырость полутоннеля и видел красные осыпи и белый снег вершины.

Девочка завернута в бурку. На нее надеты автомобильные очки.

Она просыпается, раздвигает бурку, смотрит.

Внизу Млетский спуск. Совсем внизу Арагва. Дорога в поворотах. Повороты откидывают шоссе, как материю на прилавок.

Домики смотрят на нас крышами.

На каждом повороте показывается та же деревня, только крупнее и не такая голубая.

Дует.

Девочка держит руками края жесткой бурки, осматривается.

Я говорил уже, что на ней автомобильные очки, она сильно поворачивает голову.

Приближаются поля внизу. Видны насечки плуга на почве полей.

Девочка говорит спокойно:

– Я здесь уже была.

Прячется в бурку, как в нору, и засыпает.

Нико Пиросманошвили

I

Поговорим о сердце.

Которое скучает.

О дружбе. О любви.

О реке Рионе. Река Рион течет с гор, и около города Кутаиса расширяется ее долина. Долина широкая и глубокая. Горы далеко.

Взболтанная и мохнатая течет река, и вода в ней прыгает вверх и вниз, как будто трясут ее в бутылке.

У Кутаиса в роще дубов вытоптана земля дочерна. Над Кутаисом стоят стены старой церкви.

Стены покрыты плющом.

А часть стен лежит на земле.

Плющ густой, с цепкими лапками, зелеными брезентами покрыл обломки. Как будто перевозят стены в другое место и разобрали и покрыли брезентом, чтобы их не замочило дождем.

В Кутаисе дома на ножках.

Мимо Кутаиса бежит, бурча, Рион.

В Кутаисе живут черноволосые люди. Гуляют по улицам, как европейцы, и, как азиаты, куют молотами медные котлы в настежь открытых растворах.

Рион бежит мимо Кутаиса, и тут его остановит плотина Рионгэса. Река утихнет у серой преграды, и отсюда потечет она в две стороны: вниз обрывом воды и вверх на Сурамский перевал – электрическим током.

На постройке стоят уже стены, стоят краны, сетчатые, прозрачные, и лежат покрытые серым брезентом бочки. Их привезли и еще не поставили из них стены.

Здесь не скучает сердце.

В долине Риона, там, где он готовится уже разлиться в болото, в Мингрелии, пахали раньше тяжелым деревянным плугом. Буйволы, подкованные двойными подковами, прибитыми к широким разлапистым копытам, в три пары тянут плуг. Бока у буйволов видны сквозь редкую шерсть.

На переднем ярме, в месте, где дерево соединяет две низко опущенные шеи, спиною вперед сидит мальчишка, правит.

Медленно ступают буйволы. Три пары. Двенадцать рогов. Двадцать четыре ноги. И очень медленная вспашка.

Сейчас уже иначе пашут на Рионе.

Шумит трактор, шумят трактора Интерны (15–30), тянут глубокоберущие тракторные плуги и тянут линию, тянут далеко, потому что трактор выгоден при работе длинными загонами, так километра на четыре. Ему невыгодно поворачиваться, у него такая длинная дорога, что ему трудно поворачиваться даже на американских полях.

И так изменяется все.

Глубже возьмет плуг, иначе вырастут колосья, иначе потечет Рион, и Кутаис уже накрыли брезентами и убирают. Даже лес, даже роща под Кутаисом изменяется. Там, вероятно, будут расти пробковые дубы.

Много лет тому назад, если считать не временем, жил в Кутаисе мальчик Нико Пиросманошвили <sic!>. Он пахал, сидя на ярме чужих заемных буйволов. Пахал, пас коз.

А потом он служил на железной дороге.

А потом пришел в город Тифлис.

Тифлис окружен кругом горами. В Тифлисе не дует ветер. В Тифлисе бежит взболтанная Кура.

И над Тифлисом ее уже остановили.

У Тифлиса горячая кровь. Она бежит из склона Сололакского хребта, и на серой, мыльной, горячей крови стоят в Тифлисе по купол вкопанные в землю темные серные бани.

Около бань базар Майдан. И персидские чайные. И бежит Кура. И прямо в Куру опускаются старые стены домов. Над Курою висят гнилые балконы. В Куру впадает теплая мыльная серная речка.

Тогда – это было давно, если считать не на время, – Тифлис был еще теснее. Балконы находили на балконы.

Тифлис был еще пестрей.

Фабрик не было.

Тифлис торговал. Мочил кожи в Куре, сушил их на крышах домов, ковал в открытых лавках медные котлы и в серебряном ряду насекал серебряные вещи.

И тогда, как и сейчас, ходили по Тифлису маленькие ослики, и на осликах везли уголь, дрова.

У ослика лапки кажутся слабыми. На ослике дрова сложены костром. Ослик идет. Идет вперед. А если его нужно повернуть, его толкают в бок.

В подвалах шумели духаны. Хозяева сидели в прохладе, и люди пили вино.

Молодое вино, маджари, от которого кружится голова. И старое вино, от которого еще сильнее кружится голова.

И ели утром кушанье новобрачных – крепко заправленное чесноком харчо, – оно делает человека веселым даже после веселой ночи.

Когда играют сазандари на дудках и бьют в бубен и поют, у меня гудит душа. И я могу думать только с ними.

Не далеко думают сазандари, и песня их, даже если знать язык, вероятно, не дальше цыганской песни.

Любимая песнь старика Толстого была: