Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Вы понимаете, ему, конечно, не очень хотелось покупать. Но я его так целовала.

Уехал он. Очень торопился. Боялся опоздать. Такси не нашли. Уехал он на двух извозчиках и очень смеялся, что едет поверх чемоданов.

А муж мне телеграммы присылал с Урала. И я всегда радовалась и плакала. Спокойно, когда телеграмма, знаешь, что он там.

Я этого немца даже не проводила. Он торопился, и места не было на этих извозчиках: два извозчика с чемоданами и он сверху, такой смешной.

Муж прислал телеграмму – «Приезжаю. Целую».

Я так обрадовалась и забеспокоилась.

Как же манто?

У меня на окне гардин нет. Я так рано встала, что даже солнца еще не было. Пошла к ломбарду. Стала в очередь. Очередь длинная-длинная, и все закладывают, потому что весна. Стояла долго-долго. Измучилась.

А в оконце принимают все так быстро и за все дают поровну, какая бы вещь ни была. Не больше двадцати пяти рублей. И уносят.

Я кричу: «Вы заверните».

А мне суют квитанцию и торопят.

Муж приехал. Такой ласковый. Масла не привез. Говорит, не пропускают. Денег мало. На Урале все дорого.

Я ночью все боялась, что я его не так поцелую, что он узнает.

А потом он заснул. Гляжу я на его волосы и думаю: «Серенький, Серенький», – и жалко мне его. Очень я его люблю.

Дня два прошло.

У него получка. Прихожу я домой и говорю:

«Миша, а я на улице ломбардную квитанцию нашла, на 25 рублей. У тебя есть деньги, ты мне выкупи и будем считать, что ты мне подарил. А написано на ней неразборчиво».

Отдала ему квитанцию. В этот день у меня радости – позвонила Верочка: «от мамы приехала».

Как эта женщина плачет.

Что с ней? Ах, да, похороны. Ребенок, вероятно.

Вернулся Миша со службы. Я говорю: «Серенький, ты выкупил?»

«Нет, говорит, – забыл».

Еще один день подождала. У него выходной был. Приносит он мне пакет, кругом завязанный. Я разворачиваю, а там обыкновенное пальто от Москвошвея. С мехом сто сорок пять, я в нем сейчас.

А Миша радуется и говорит: «Посмотри, как удалось, твой размер!» Я не знала, что сказать. Говорю: «Миша, у меня голова кружится».

А тут звонок. Входит Верочка. Веселая, и на ней мое кротовое манто…

Он пришел? Вы идете?

Ах, не тот. Я сейчас доскажу. Я страшно плакала. Он с ней ездил. Он думал, что я не узнаю. Вот я пришла разводиться. Я не могу. Он хуже. Он обо мне не подумал, он украл.

Нет, я не знакома с вашей будущей супругой.

Как она вас ждала.

Нет, я не на похороны.

Я пойду домой. Желаю счастья.

Простая жизнь

I

Жизнь проста. Много мы на нее выдумываем.

Помню я такой случай.

Жила в Берлине в мансарде женщина – художница, скульпторша. Берлинские мансарды недороги, но холодны. Рамы окон прямо в небо. Смотришь – небо сквозь стекла, а стекла плохо вмазаны. Железная печурка пахнет тревожным теплом, коротким уютом. Глина в больших ларях стынет.

Женщина была красивая.

Трудно жить в Берлине. Улицы чистые. Летом пахнет ванилью от каких-то цветущих в чистых клумбах цветов. Улицы с серым асфальтовым полом. Стены домов как будто внутренние, и небо, я сейчас вспоминаю, оно не домашнее, но и не квартирное, но городское, организованное и не небо даже, а так – синяя чистая крышка над серыми, к нему подведенными стенами домов.

В одном совещании строителей спрашивали – неужели при социализме человек, который метет улицу, будет получать столько же, сколько главный инженер?

У нас легче сейчас представить социализм, чем то, что улицы будут чистить машины.

Улицу перед домом Ксаны чистил тихий аккумуляторный автомобиль с резиновыми щетками. Улицу чистили и терли до тех пор, пока она не застывала блестящей. Вечером застывали отражением улицы освещенные дома.

В мансарде горел газ. Стыла глина в ларе. И редко гудела печка.

Женщина была красивая и не любила никого.

Она лепила статуи и накладывала глину на плохо связанные ржавые каркасы.

Искусство трудно.

Скульптура стояла обернутая в тяжелые, медленно сохнущие серые тряпки. Тряпки высыхали. Серели. Сперва становились похожими на слепленные драпировки, на работу скульптора, потом серели совсем. Их было нужно опять намачивать. Железо каркасов гнулось плохо.

Женщина была красивая. К ней приходили. К ней приносили цветы. Она никого не любила. Вероятно, поэтому к ней и приходило так много людей.

Там был немец, архитектор.

У него за городом уже построена вилла. Старое асфальтовое шоссе проливалось из города и текло мимо небольшого домика. Весною сад пах ванилью. Летом в саду зацветали особенные черные розы.

В мансарде замерзала вода. Не летом, конечно. Но казалось вообще, что в домике около серого шоссе всегда лето, а на мансарде зима.

Но на мансарде бывало лето; тогда тряпки на скульптуре сохли скорее и накалялась шиферная крыша.

Зимою девушка пришла к архитектору в гости.

Вскипел маленький особенный кофейник. В маленькие особенные чашки налили черный кофе. В черный кофе налили зеленый бенедиктин. У стен стояли особенные деревянные стулья, сиденья которых были покаты вниз к спинке. Стулья неудобные, с подлокотниками, тоже особенными.

Хозяин шутил, сняв пиджак и оставшись в вязанном пестром жилете. Шутил и не стеснялся того, что он некрасив.

Женщина сидела и рассматривала собственный свой портрет, напечатанный в Ди-Даме. В журнале, специально посвященном одетым женщинам. За знакомым, своим, лицом стояла незнакомая морда лошади. Снято было в манеже. Устроил хозяин. И это было приятно.

– Вы будете моей женой? – спросил хозяин.

Комната была хорошая. Под тонкими ножками столов, под стульями было так много воздуха. Над головой висело не небо, а потолок. А над мансардой небо имело такой не городской вид.

Вид неба, как в датском романе.

Датчане иногда замечают небо и пугаются.

Ксана не ответила хозяину. Она встала. Посмотрела на стол. Все было в порядке на столе. Чашки, кофейник, бисквиты.

Она прошла через особенную комнату, вошла в ванную.

Ванная блестела изразцовыми стенами, никелем кранов.

Сама ванна эмалевая.

Ксана открыла кран горячей воды. В комнатке стало шумно и гулко. Бежала горячая вода. Чуть потускнели блестящие стены. В нитяных корзиночках висели губки. В круглых мыльницах лежало круглое мыло.

Женщина медленно разделась. Горячая вода наполняла ванну, играла отражением на потолке.

II

Она не вышла замуж. Разговор был перебит ванной. Потом сохли волосы, а это напоминает больше о насморке, чем о любви.

Разговор перебился, и небо в квадратах осталось висеть в мансарде.

Под это небо приходил сидеть один чех.

Он писал картины. На маленьких досках. Белым по черному, черным по белому. Картинки все похожие друг на друга.

Шорош был скромен, тих, голоден, но несколько раз в год выпускал маленькие листки, резкие, смелые, на чешском языке, которые никто не читал и никто не знал в Берлине.

Он сидел у Ксаны всегда так долго, что небо уже исчезало за переплетом окна в потолке. Переплет заливался черным. Шорош опускался по темной лестнице вниз и потом ждал, не выйдет ли кто из дому прогулять свою собаку.

Немецкие овчарки похожи друг на друга, как стаканы, как бутылки с пивом. Они одеты все в одинаковые ошейники, и почти в один час, час поздний, хозяева выводят их на одинаковых коротких ременных плетках, прикрепленных к ошейникам, гулять.

Тогда Шорош, дождавшись в темном проходе подъезда, жмурился, потому что на лестнице зажигался огонь.

Медленно сверху спускалась безмолвная собака, и за нею хозяин с плеткой. Собака и хозяин проходили вперед. Шорош за ними. А за закрытой дверью подъезда автоматически тух свет.

Он не сказал ничего. Черное