Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

себя.

Все напутал Толстой и его теория литературы. Пошел за ним. А он спрятался в Матвее Комарове. А тот обернулся рыцарским романом. А рыцарский роман оказался греческим.

Что делать.

Кому мяукать.

О, мяу-бяу, Эйхен-мяу-бау.

О, киски, детки, старики, дружки. О, бедное человечество, слепой котенок.

Витя мяу. Вылезу. Мы хотим приехать к вам на занятый вами янтарный берег.

Мы хотим проехать через Ленинград к Иван-городу.

Мы хотим, держа подушки в руках, попасть в Гунгербург и не умереть с голоду.

О, мяу-мяу.

Эх, писать надо. И напишу.

Одна только вера в то, что трава растет и вырастает сама собой, не зная своего имени, меня поддерживает.

Твой котенок Виктор Шкловский.

Пиши.

Сима меня утешает. Говорит, выплывем к книге. Будет и она.

Привет Оле и Лизе <Апраксиной>, а также старому дубу, который сам вокруг себя ходит по цепи.

Опять мяу.

Котик Витя.

Расклеил письмо. Работа опять пошла.

В Диккенсе 90 стр. Пишу Стерна.

Уже написал 500 страниц. Иду дальше. Боже, храни старого слепого котика.

Мы кланяемся Оле.

Бедный Михаил Михайлович <Зощенко>.

История успокоит и украсит смерть.

Подробности телеграм<мой>.

Поиски оптимизма

ОБ АРХИТЕКТУРЕ

Об этом думал Хлебников и написал в журнале «Взял».

Приведу конец.

XI. Разделить человечество на изобретателей и остальных (прочих). Отряд вещих очей.

XII. Углубиться в искусство сочетания племен и выводки новых для нужд земного шара.

XIII. Преобразование жилищных прав; право быть собственником комнаты в неопределенном городе с правом постоянно менять место (право на жилище, лишенное пространственного определения). Летающее человечество не ограничивает своих прав собственности отдельным местом.

XIV. Строить дома в виде железных решеток, куда бы могли вставляться подвижные стеклянные домики.

(В. Хлебников. Предложения. «Взял». Декабрь 1915 г.).

Мы ведь знаем, что жизнь негодная.

Мы не знаем, как построить дома.

Я вчера был в Зеленом городе. Там лес на семидесяти пяти квадратных верстах. Несомненный еловый и сосновый лес.

В лесу стоят макеты новых домов.

И вот мы не знаем, как перестроить свои корабли. Строить ли маленькие дома на ножках, комнату на одного, комнату отдельную, чтобы человек был или вместе со всеми, или совсем один.

Или строить большие дома с подъемниками и, может быть, трамваями в коридорах.

Совсем неизвестно.

Млечный Путь, как широкая степная осенняя дорога, вся усыпанная соломой, там, над крышей.

Широкой дорогой течет Млечный Путь.

В нашем маленьком деревянном доме люди как на пароходе. Спят на кроватях, диванах. Спят на полу.

Как маленький, дышащий жарою через рты раструбов пароход, плывет наш дом.

Плывет под небом.

В морском деле это, вероятно, называется дрейфом. Дрейфует дом на земле.

Ничего не решено. Путь не найден.

Мои ключи не открывают всех дверей моего времени.

Нужно проснуться, перемениться.

На доске, как шашечной, восемь на восемь, сыграли мои рассказы. Белый, черный, любовь, измена, смерть.

Конец книги, читатель, не разрешен и написан без мастерства. Да, мне легче описать смешной город Березовку, его базар, чем третью конференцию колхозниц. Я не знаю, как написать о том, что я видел.

Очерк. Нет, это не решение. Он погибает быстро. Он не переживает своего дня, он уже не годен, когда задача все еще не решена.

Значит, очерк не годен.

Тишина. Плывет на земле, перемещаясь относительно звезд, маленький мой, негодный к плаванью корабль.

Квартирная жизнь.

Как трудно, читатель, уплыть от своего неподвижного дома. Как трудно забыть горечь, путаницу. Перейти от плана квартиры к карте мира.

Тишина, какая бывает, когда кончишь книгу.

14 мая 1930 года.

Часть первая. У ней название «все как у людей» и эпиграф

«Дорогой мой, я так давно о тебе не думала, что даже соскучилась».

(Из частного письма)

ЗАГС

Вы о похоронах?

Расписываться? А он не пришел? Опаздывает? Работает?

Как смешно, что браки и похороны за одним барьером.

Посмотрите, у них и дощечки одинаковые.

Что же вы не отвечаете?

А я тоже не на похороны, я разводиться.

Жить невозможно.

Вот вы незнакомый человек и мне не отвечаете, а я вам расскажу.

Посмотрите, опять расписываются.

Вот был у меня муж, и звала я его Серенький. Он маленького роста. Волосы были у него на висках седые. Такой ласковый, заботливый. Вы видите, у меня чулки лиловые и туфли. Это он чулки в цвет подобрал.

А это аквамарины. Они бабушкины. Я ношу их в ушах. У меня ведь глаза синие. И кофточку я ношу в цвет. Правда, красиво?

Да вы слушайте меня. Ваш, может быть, и не придет. Правда, красивые аквамарины?

Вот вы и улыбаетесь.

Он у меня Серенький. И комната у нас хорошая, в большом доме. Коридор каменный. Шумит. А комната хорошая. И соседей столько, что их как будто нет. И кто пришел-ушел, никто не знает.

А я разводиться пришла.

А кого я дожидаюсь?

Не его, конечно. Я так жду.

Так он Серенький. Комната у нас хорошая. Только нет на окне занавесок, и утром рано просыпаешься. Всего не купишь. Вот чулки, видите. И тех только две пары. А остальные советские.

Так вот он уехал. Опять у барьера заплакали. Уехал. На Урал. В командировку. Это около Сибири. Мне очень скучно было. Спишь одна, ночью в окно автомобили светят. А утром не высыпаешься, солнце, знаете ли, встает как заведенное. У меня подруга есть, Верочка. У нее брови такие тоненькие, тоненькие. Очень красиво.

Она их пробривает.

И ножки очень хорошие. Немного толстые. Очень красивая женщина. Мы с ней всегда вместе.

Она мне даже ленту подарила, красивую такую, со старинной вышивкой. Лиловую, в цвет.

Вы не нервничайте. Он, может быть, и придет. Это вы раньше пришли.

И что за манера расписываться в обеденный перерыв.

Вот он уехал. Я очень скучала. Хотя это выгодно, командировочные – одна двадцать восьмая часть жалованья. Все равно гардины не купишь.

Я очень скучала. Он серенький, но такой элегантный, аккуратный, заботливый.

Тут я познакомилась с одним латышом. Он потом немцем оказался. Я по-латышски тоже не разговариваю. У него такое мохнатое пальто. Не как у нас. И длинный шарф, полосатый. И, знаете, замшевый жилет. Очень красиво. Он меня в кино водил. Он не любил театра, не понимает.

Мы ходили по улицам. Смотрели в окна. Он так плохо по-русски говорил.

Ну да, мы целовались. Он меня в такси возил. А в такси все мужчины целуются. Не знаю почему. Такой внимательный, все достает и целуется не по-нашему, не как Серенький. И знаете, даже неприятно.

А пальто у меня как у всех. Такое желтое было. Не в цвет. И мне холодно было.

Он очень мною увлекался. Ходили мы по улице и увидели раз на углу Дмитровки и Столешникова кротовое манто. Такое необыкновенное.

Меха не жалели.

Оно широкое. Мех подобранный.

Голубоватый. Сероватый.

Если его к аквамаринам. Вы не смотрите, что я плачу.

Здесь это ничего. Будут думать, что похороны.

Как я плачу, даже холодно.

Посмотрите, какие здесь страшные младенцы на плакатах.

Это от сифилиса?

Нет, нет. Он меня не заразил. Он был очень осторожный. И вот мы купили к весне это манто. Оно такое легкое. Мех не шумит. Особенное. И совершенно иначе