Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

нам и мешают, у каждого из нас дома небольшое морцо с ветром, раковинами.

И вот нас четверо, которых трое.

Боря <Эйхенбаум> – неверная женщина, и при нем протез на присосе – Моргулис, которого мы когда-нибудь издадим отдельно.

Ромка <Якобсон> молод, как прошлогодний снег футуризма, он очень большой, чистый, и все-таки это далеко.

Я пишу в комнате с незапертой дверью, и все время звонит телефон.

Как вообще ты работаешь и делаешь с телефоном романы – непонятно.

Ели мы в жизни крылышки, когда любили лапки, и взрослыми мы ходим огорченными крокодилами. Видал Корнея <Чуковского>, он гордится тем, что подарил тебе карандаш и блок-нот для «Кюхли». Это светлое пятно в его пустяковой жизни. Но он пустяки разлил по бутылкам.

Сейчас нужно кончать Марко Поло, переделывать сценарий. У меня огорчение – Китик в школе упал – не то сломал, не то вывихнул руку, снимаем рентген. Под огорчения я держу, как в старом помещичьем доме, всегда отдельную комнату с мебелью. Какое-нибудь несчастье должно быть.

Желаю тебе счастья.

Приехал Щербаков. Левин сказал, что это ускорит дело. Я скоро приеду, надеюсь, что не будет вьюги.

Поклон Елене Александровне <Тыняновой>.

Жалко, что пропадают замечательные ухи, читаю стенограммы железнодорожников, стенограммы хороши. Там есть старик один, который ездит на паровозах, у которых все больше сил, они все легче берут гору, и он не уходит, потому что это дает ему иллюзию, а может быть, не иллюзию молодения.

Будет когда-нибудь день, когда мы запрем двери, откочуем от пустяков и я напишу книгу писем о современной литературе, о себе, тебе, Маяковском, Зощенко, Пастернаке. Ты напишешь книгу о Пушкине. Боря будет дружить с нами, как плющ. Моргулиса мы бросим в уборную и спустим воду. Будет это где-нибудь на острове, хорошо меблированном. Все-таки легче, что можно писать письма, и жалко, что ты не отвечаешь.

Кинематографисты слегка испуганы, им строят город на Черном море. В командировки они теперь будут ездить в Москву и в Ленинград.

Мой Володя розовый, живет в выдуманной жизни, а это полезно для здоровья.

Пишу длинно, потому что нужно сейчас писать не для себя.

Машу лапкой. Прочитай у Гоголя «Ночи на вилле». Мой Федотов в наборе. Собираюсь опять писать новеллы. Надеюсь увидеться до января.

Шкловский – Эйхенбауму

<1 июня 1937>

Милый Боря.

У меня дизентерия с палочками Шига.

Я болен уже 20 дней.

Лежу.

Я не мечтаю о вдохновении. Нет, и сейчас я имею его.

Вера в себя, любовь к искусству – два друга.

Я имею немало.

Болезнь истощает меня.

Хочу только здоровья для того, чтобы думать о Пушкине, о Маяковском, об эпохе, которую мы создаем.

Мы не были и не будем трусами.

Святое вдохновение дома, на подножке трамвая спасает нас.

44 лет, больной, люблю я белые ночи, Илиаду, Толстого и книги, которые надо написать.

В моем письме нет хвастовства или задора. Я очень униженно болен.

Но да будет искусство. Целую тебя.

Бремя наше легко – это истина.

Истина впереди.

Твой Виктор.

1 июня 1937 г.

Лучше<е> не написано.

Если я умру, Юрий и ты издадите меня.

Шкловский – Эйхенбауму

<16 марта 1943>

Дорогой Боря.

Вот говорю голосом, охрипшим от молчания.

16 марта 1943 год.

Китя <Н. В. Шкловский> первого марта поехал из школы на фронт. Где он сейчас, не знаю.

Люся и Варя <Шкловские> в Алма-Ате.

Ищу на них пропуск.

Мама Тая и Вася <Шкловская-Корди> в Чистополе.

Я здесь и собираюсь ехать в Вязьму корреспондентом «Гудка».

Разбросало.

Написал десять маленьких и неплохих рассказов.

Два сценария, которые не пойдут.

Надо сказать, что я ничего не сделал.

Не понадобился жизни.

Есть время суток между волком и собакой.

Я между жизнью и собачьим временем – старостью.

Живу в Москве. На кухне. Зимой бывал в Алма-Ате.

Вижу на лестнице Никитина, Федина, Иванова.

Скучаю очень. Мозг работает почесываясь.

Пиши мне. Скажи мне Ау.

Не время идет, мы проходим.

Как раскопают наши книги потомки.

Твои книги о Толстом очень читаемы в Алма-Ате кинематографистами. Читал Пудовкин, Эйзенштейн, Трауберг и др. Они удивлялись. Жизнь недавно заставила их думать, и они вошли в понимание, и им не было так страшно, когда они увидели, что думали до них.

Целую тебя, Раю.

Мой адрес: Москва, Лаврушинский пер., 17, кв. 47.

Со мной живет Казанский. Он приехал сюда 32 кило<граммов>.

Сейчас он поправился и стал повеселее. Нет, не так, он поправился и погрустнел.

Работать трудно.

Кое-что заметил у Толстого.

Да, написал еще книгу.

Вытащил книгу о прозе Пушкина. В ней есть замечания о Чехове. Но это было перед войной.

Все точно.

Так говорят сейчас иногда.

Целую крепко.

Твой Витя Шкловский.

Мне 50 лет.

Да будет милосердие судьбы над нами.

Шкловский – Эйхенбауму

<27 декабря 1943>

Дорогой Борис.

Двадцать третьего мы похоронили Юрия <Тынянова>.

Он умер в больнице 21‑го в 10 часов вечера.

Когда приехала Елена Александровна, он был без сознания.

С трудом устроили похороны. Тело было выставлено в Литинституте.

Ночью Винокур и Бонди дежурили и читали Блока. Утром в шесть приехал я и брил мертвого Юрия.

На похоронах были Серапионы: Чуковский, Маршак, Фадеев и Эренбург.

Объявления в газетах не было.

Он похоронен на Ваганьковском кладбище.

Семье оставлен лимит. Будут издавать книги.

Кончена жизнь друга.

Кончена самая несчастливая семья.

Нас с тобой двое.

Целую тебя.

Поклон Рае и Оле <Эйхенбаум>.

Я думал написать длинное письмо.

Твой Виктор.

Буду писать книгу о Толстом. Много придумано.

Шкловский – Эйхенбауму

<4 августа 1948>

Дорогой Борис.

Чернила сохнут, как язык в гортани.

Бедный тритон. Ну что, дорогой, жаба сейчас почти эпидемия. Она бывает и у сорокалетних, и если первый страшный припадок миновал, и с <жабой?> живут. С чем мы не живем.

У меня сильно болела Вася – кровотечение. Еле спасли. В Гаграх от дизентерии чуть не погибла Варя <Шкловская-Корди> – к ней вылетела Люся.

Я пока здоров, как 55-летний Онегин. Скоро приеду в Ленинград <с> рукописями. Деньги приходят и уходят – уходят охотно, приходят сопротивляясь.

Живу. Живу. Опояз давно стал пунктиром.

Нас мало, и тех нет.

Банка с нитроглицерином скоро станет формой одежды.

Ах, не шутится.

Милый тритоша, еще поплаваем.

Передавать вахту некому. Постоим.

Может быть, обновимся, как седые, временем выгрызенные луны.

Оле <Эйхенбаум> много приветов.

Привет моей родине – Питеру – Ленинграду – Сестрорецку.

Привет Толстому Льву. Пускай умнеет. Это похоже.

Что касается прототипа, то его нет, есть протофакты.

Влияний тоже нет.

Веселовского нет и не было.

Жирмунского и не будет.

А ты есть, но и озорник.

О, мяу-мяу, друг. О, мяю-маю.

О, наши крыши родного Ленинграда.

О, холод ленинградских набережных и вода, которую не согревает даже история.

И нити жизни, непестро свитые шерстяные нити сношенной одежды. Книги, которые не дописали. Горе и будущая слава, ошибки, измены и упущенные случаи изменить женщинам. Так. О, недопитое вино.

О, друг мой.

Твой Виктор.

4 августа 1948 г.

Шкловский – Эйхенбауму

<29 июля 1958>

Дорогой Боря.

Открытку твою, из Усть-Нарвы посланную, мы получили.

Сидим на даче. Сима <Шкловская-Нарбут> пересаживает флоксы. Я собирался ехать с экскурсией в Чехию, но заболел ангиной. А главное, не решился уехать от недописанной книги.

Мне, Боря, трудно.

Я написал 16 листов, но вдруг начал испытывать сомнение.

Сомнения эти чисто композиционного характера.

Много написано о греческом романе. Не так плохо. Но много.

Этот кусок стал самостоятельным. Он вбит в книгу.

Неужели ее надо переписывать.

Сил-то таких нет.

Надо писать ясно, хотя бы для