Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

Живу, собирая в себе художественное и теоретическое мужество.

28 мая семья моя уезжает в Коктебель, чего и тебе желаю. Но перед этим хотел бы я видать тебя у себя.

Мы бы поставили свирское вино в количестве более двух четвертей, позвали бы Юрия <Тынянова>, открыли бы окна, ты привез бы из Ленинграда белую ночь, или мы поехали бы на Воробьевы горы. Солнце встало бы над Москвой, кругом не было бы ни одного Оксмана, ни одного Зильберштейна, ни одного примечания.

Еще хочется мне приехать в Крым, взять сухощаво сложенного Бориса <Томашевского> за его лапку, пойти в горы посмотреть на развалины генуэзских, готских, монгольских, еврейских и других крепостей.

А время лежало бы, так сказать, у наших ног, лежало бы без примечаний, над нами было бы, так сказать, небо, дружба, и солнце бы вставало опять с востока.

Время, как тебе известно, вероятно, успокаивает сердце. Особенно помогает 12‑й век. Может быть, роман о ссоре Каина с Авелем сделал бы меня счастливым.

Я читал Салтыкова это время. Но больше читал о Китае.

Я в общем, если считать грипп за примечание и отправить его в загон, я в общем не несчастлив.

Если я не брею голову, то верхние части висков оказываются седыми.

Хуже положение Жака Израилевича, у которого седая грудь (нечто совершенно эпическое).

О Ленинграде я имею довольно точное представление и собираюсь к вам приехать.

Белые ночи у вас хороши, конечно.

Читаю переписку Гоголя с друзьями, нашел и там хорошие места. Как трудно ему было обманывать себя! И как долго он умирал.

Москва мало описана в литературе, хотя не будем несправедливы к тени Белого, он должен был жить на одной лестнице со мной.

Мы пойдем с тобой, если ты приедешь в Москву, ночью по переулкам Арбата. Дорогой, приезжай, мы поедем в Ростов Великий, в котором я никогда не был, посмотрим что-нибудь совершенно постороннее, по дороге заедем в Загорск, посмотрим лавру, поговорим с Пришвиным и Фаворским.

Говорят, в Ростове можно заказать ростовский звон за 25 рублей. Я накоплю деньги, и мы пойдем с тобой в баню, и закажем колокольный звон или будем под колокола ездить по городу на извощике.

Или поедем в Ясную Поляну и не зайдем к Цявловскому.

В котором часу весны цветут яблочные сады.

Ужасно хочется чего-нибудь лишнего.

В литературе я виноват, потому что она должна быть счастливой, я этого добьюсь.

Воротнички у меня, Боря, уже сорок третий номер.

Здоровье стало лучше.

Писать хочется только письма. Вот я написал тебе и Юрию.

Целую тебя крепко. Жду ответа и тебя.

Викторор

Шкловский – Тынянову

<Февраль 1934>

Дорогой Юрий.

Не видался полгода.

Маяковский говорил, что лошади потому никогда не кончают самоубийством, потому что не умеют говорить и никогда не выясняют отношений.

По телефону они, должно быть, говорят, что заняты.

Реки, друг, пресны. Волга впадает в Каспийское море, а Каспийское море солоно.

В реках есть соль, небольшая, соленость, которую не чувствует рот. Пресные реки приносят соль в моря. Вода испаряется, соль остается.

По солености океанов устанавливается возраст земли.

Наша дружба стара и солона.

Весенняя вода, вода снега не засолоняет рек. Реки солоны осенью.

Много накопилось, и лучшее в той соли, которую мы сейчас едим, наше литературное несогласие.

Голосом лошади, которая разговаривает, хотя и не должна, могу тебе сказать, что если у меня есть враги, то сегодня они могут спать спокойно, потому что мне так себе.

Я не согласен с тобой литературно.

Со дня, когда мы встретились с тобой, я не согласен.

Две нитки идут, вероятно, в искусство. Ты мыслишь продолжающуюся литературу, ты архаист и архаистом чувствуешь Маяковского, Хлебникова. Работа историков литературы в этом отношении похожа на игру какую-нибудь, скажем золотые ворота, когда испытывают людей, забирают их в свой лагерь, а потом, собравшись в цепи, смотрят, кто кого перетянет.

Футуристов нет, отношения с ними выяснены.

Выйти могу, посмотреть на друзей, с которыми вместе дрался, нет стоя́щих, одни мертвые, другие лежа, вероятно, играют в двадцать одно.

Здания с колоннами покрывают мою землю, Академия издает книжки.

Классицизм побеждает.

Мандельштам Осип Эмильевич знает, что он враг Хлебникова. Белый Борис Николаевич это знал.

Твое издание Хлебникова это скрывает, дает ложные генеалогии, тушит будущую вражду.

Николай Иванович <Харджиев> и Тренин молоды.

Ты был молод и тогда носил корректуры по лестнице, и ты не был тогда хуже, и не нужно гордиться тем, что мы сейчас старые писатели, что мы известны и просолены.

Пушкин и Гоголь мне непонятны, но Пушкин сумел остаться до смерти журналистом, хотя он и пытался, кажется, уйти в историю. Пытался быть Мусиным почти что.

Друг, я не согласен совсем с твоими книгами и знаю, почему их любит мое время, и знаю что в них хорошее, но не будем же мельчить нашего спора и уменьшать размеры несогласия.

Мы не согласны не потому, что одни из нас хорошие, другие плохие, не потому, что мы не сходимся по размерам таланта, не потому, что одни из нас журналисты, другие писатели, не потому, что различны наши болезни, не потому, что мы ссорились из‑за женщин, не потому, что мы по-разному выясняем знак между собой <и> временем, не потому, что мы по-разному гостим в наших семьях, а потому, что мы разной линии культуры и внутри одной группы, одной формулировки мы были если не попутчиками, то, скажем, цементом и железом одной конструкции. И нас разрушило.

Нас мало, и тех уж нет, и Маяковский кончил дружбой с Катаевым. Чужие люди, которые не так, как мы, не понимают друг друга, общеписательская группировка знатных, остров с условными знакомыми, остров Елены, где все короче прогулки, где ходишь все меньше, чтобы встречаться только с теми, что согласны<, что> все это плен.

Итак, новостей немного. Мне сорок один год, меня сгибали, я разгибался, и душа, как ты сам понимаешь, износилась на сгибах.

Я говорю с собой редко, преимущественно на улице, и говорю вот сейчас.

Ты неправ, снимая путь Хлебникова, его отдельность, делая его судьбу только ошибкой, создавая единый путь, единый способ сдаваться. Кажется, Шпет, кажется, к Байрону на слово крокодил дал примечание, назвавши этого крокодила по-латыни.

У тебя, вероятно, нет номера «Взял», книжки 1915 года, я там писал, это была наша первая статья о будущих наших издателях.

Я люблю тебя, Юрий, люблю твой голос, способ понимать строку и людей. Я не согласен с тобою совершенно.

С собой я тоже совершенно спокойно не согласен.

Давать советы, изменять цвет траура и способы несчастий я не собираюсь.

Я люблю, когда человек не понимает, что пишет, когда человек пишет как будто случайно, заблудившиеся корабли, которые открывают материки, называют их неверными именами. Они проходят через зеленые от водорослей моря, протаптывают в море тропинку, от теплой воды, стоялой воды дуют ветры.

У меня сейчас больны дети, я болею многоэтажным гриппом, выплываю, снова вплываю в него. Кончается зима, и если у меня есть достаточно энергичные враги, они могут быть довольны.

Шкловский – Тынянову

<Конец 1935>

Дорогой Юрий!

Проходят Азорские острова, и вообще они только синеют. Пахнет кухней, и про Азорские острова вообще известно только то, что они прошли.

Мои потомки будут упрекать меня, найдя куски и отрывки, что я писал мало, а я писал много, но никак не мог подойти к столу, меня смывало от него целым озером пустяков.

Пустяки мешали