Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

письмо вообще это доказывает.

Напиши мне, милый, что книга моя про Комарова хорошая.

Я перестраиваюсь и теряю самоуверенность.

Научно, не житейски даже, трудно.

А тут еще наши нравы.

Рецензия о<бо> мне подписана Николаев, а <в> сносках в тексте (Ж. Э.), очевидно, Эльсберг не решился честно подписаться.

Но в Толстом есть ошибки.

1) Композиционные.

2) Терминологические.

3) Нечеткая формулировка вообще. Узость ответов. Нужно было решить, что такое классики.

Моя библиотека крепнет. Еще 1000 рублей, и она охватит русскую прозу, правда пунктиром. Многое мне становится ясным.

Нужно писать Ист<орию> Русской литературы.

Любопытны случаи, когда форма изменяется для сохранения функции.

Может быть, это главное.

Как Толстой.

Путь (может быть, не личный) к народным рассказам Льва Толстого идет через Бо<ри?>чевского, Николая Полевого и Ивана <Выжигина?>.

Там будет интересно.

У меня всё семейные неприятности, грозящие привести к образованию новых семейств (pluralis).

Еду в Армению. Может быть, на Арарате спокойней. Но надо слезать.

Целую тебя, мой дорогой.

Как портишь жизнь.

А я вообще живу на плоскогорье горя. Иногда страдаю от горькой горной болезни.

Жизнь. Ну, поживем еще. А с плоскогорий текут реки.

По рекам ездят люди и играют на гармошках.

А потом у реки наступает соленая смерть. Все это глупо даже в стихах.

Твой Витя

Шкловский – Эйхенбауму

<2 мая 1929>

Итак, пишу тебе, друг, письмо твоим почерком, конечно относительно и соотнесенно.

Есть два вопроса.

1) Как быть с наукой или даже как сделать ее, чтобы она существовала работой, а не методом. Как сделать не самоцельной, а при деле.

2) Как быть с нами. Последний вопрос распадается на:

а) как быть с Эйхенбаумом.

б) – с Тыняновым.

в) – со Шкловским.

а) Эйхенбаум сейчас лучше, чем в прошлом году, но он охвачен идеей периодов и кризисов. Он делит себя на десятилетия и старается стареть уступами. Он же (Эйхенбаум) неправ со Львом Толстым. Емкость человеческого творчества такова, что хотя по проводу из Москвы в Питер сразу могут говорить несколько, но в романе есть не столько проникновение одного явления в другое, сколько сосуществование. Философия сидит и смотрит на страницы истории, написанные унтером, а второй помощник в это время выпускает поющее трио Наташи контральто с колоратурой, тенор Болконский и комический бас Пьер. Роман своден, и точки сводов заострены. Ты перегрузил первую часть работы, мы любим друг друга до правды. Первый том похож на сборник комментированных мемуаров Анненкова. Это жанр твоих учеников. Сорок лет и сорок четыре не освобождают от воинской повинности в нашем деле. Я боюсь Прудона и непреодоленного материала.

б) Юрий горько болен. Безрадостным городом, безрадостной семьей, женщиной, ревнующей его к славе и болезни. Юрий болен успехом, поздним. Болен тем, что он архаист, заключенный в своем восприятии. И не преодолевший еще позорных карточек на стенах своей квартиры.

Он болен деталевидением и жестокостью костяка (?).

в) Тяжело болен друг мой Шкловский. Его болезнь разбивается на:

1) На вопрос о творчестве. В литературе, говоря о себе, он обострил себя и ококетил. Он держал рану открытой и нож в ране. Он связал себя своей судьбой. В своем некультурном хозяйстве он не обрабатывал, а царапал земли. Он кочевой землепашец. Пора осесть на пашню. Кажется, пора говорить через героя. Отодвинуть себя от себя. Пора начинать третью жизнь – жизнь немца (?). Пора тихо выдумывать обезьяну – Онегина. Но дело не сделано, милый, ведь нет даже перечисления задач. Но знаю одно. Нужно работать длинно.

2) На вопрос о личной жизни. Вопрос о личной жизни распадается на:

х) Жизнь семейная. Семья, любовница, аборты, соперники, прошедшая молодость. Оседлость, зрелость. Оседлость нового ремесла.

у) Жизнь общественная. Этот человек недостаточно демобилизован. Он ходит не так, как надо. Специальность его темна и как будто переменная. Запах у него современный. Травля совершается механически.

Прошлое тяжелое. Если он свой, то он соперник, если он чужой, то враг. Я понимаю травлю.

Я понимаю, как выгляжу со стороны. Мне нужен отдых и ликвидком части личной жизни.

Предложения. Вышеозначенные гении не могут жить друг без друга. Они семья. Они должны вращаться вокруг своей оси, чтобы падать на бок. Они должны писать длинные вещи вместе. Никто не смог написать историю русской литературы. Историю русской литературной техники. Так потому, чтобы обратить механику истории в электричество высших форм теории. Опровергнуть время, укоротить его стебли. Показать, что произведение длится.

Тебя целует твой с тобой счастливый друг. Еще каждое утро встает солнце и…

Твой Витя.

2 мая

Читал у нас Б. Бухштаб о Б. Пастернаке. Бедные наши ученики. Он спокойно и самоуверенно недаровит и лишен осязания.

Пока писал, вымазал все руки в чернилах.

Шкловский – Тынянову

<15–16 апреля 1930>

Дорогой Юрий.

Владимир Владимирович <Маяковский> кроме того письма, которое ты знаешь, оставил еще два – одно Полонской, другое сестре. Их я не знаю.

В последнее время он был в очень тяжелом настроении. Ушел с одного вечера, не дочитавши своих последних стихов. Ушел с диспута о «Бане», где журналистская аудитория хамила и мучила его.

В ночь перед смертью он до 2‑х часов был у Катаева. Потом поехал на Таганку. Утром заехал к Полонской. Эта женщина маленькая кинематографистка, замужняя, снималась в «Стеклянном глазе», в пародийной части картины.

В прошлом году у Владимир<а> Владимировича был другой роман, и тоже несчастливый.

Эта женщина не хотела ехать с Владимиром Владимировичем, он плакал. Они поехали вместе на его квартиру. В 10:15 он застрелился в дверях своей комнаты. В револьвере была одна пуля. Женщина растерялась. Вызвала соседку. И уехала. Ее арестовали. На репетиции. К вечеру она была выпущена.

Стихи в письме. Странные, как ты видишь. Они еще тяжелее цыганских романсов Блока. Стихи из большой поэмы, обращенной к Лиле Брик.

Я думаю, что Полонская – это ложный адрес огромной неудачной любви, которую нельзя было простить себе.

Володя изолировался от своих. Он был искренне предан революции. Нес сердце в руках, как живую птицу. Защищал ее локтями. Его толкали. И он чрезвычайно устал.

Личной жизни не было. Поэт живет на развертывании, а не на забвении своего горя. Он страшно беззащитен. Маяковский прожил свою жизнь без читательского окружения, и все его толкали, а у него были заняты руки, и он писал о том, что он умрет. Слова были рифмованы. Рифмам не верят. Его толкали.

Он умер чрезвычайно усталым. Осталась стопка тетрадей ненапечатанных стихов. Они написаны все в последнее время.

Лежит Владимир Владимирович в клубе писателей. Идет много народа, десятки тысяч. Мы не знаем, читали ли они его.

Шкловский – Эйхенбауму

<Около 4 мая 1934>

Дорогой Борис.

Сколько времени мы не писались.

Дела мои такие – я написал книжку о Марко Поло в 12 печатных листов и написал еще книжку по теории романа в 6 листов, да торгуюсь я еще о Достоевском и Федотове, да легла у меня еще книжка о современной прозе, как будто бы хватит.

Еще у меня был грипп.

Ходит ко мне Ираклий Андроников, собираемся мы писать о «Портрете» Гоголя. Я уже сравнил две редакции, посмотрел Тимофеева, Кукольника, против которого направлена вторая редакция, сравнил портреты Черткова с героями второй части «Мертвых душ», посмотрел «Белую Горячку» Панаева, а Ираклий должен посмотреть художников.

Еще бы я хотел написать роман, не про себя, потому что <когда> я начинаю писать про себя, то