Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

вам одно – дайте мне рукописи, я пошлю вам посылки.

О жене моей не забывайте, заходите к ней, ведь мы же родственники. Целую все, что вы произвели на свет за это время: детей и рукописи. Целую крепко-крепко.

О Петре же ведайте, что он непромокаем.

Написал книжку в два листа «Литература и кинематограф». Неплохо написал.

Сейчас еду в Прагу к Роме <Якобсону>. Он шлет мне две телеграммы в день, чего и вам желаю.

Если бы здесь были бы Вы, то можно было бы жить. Сейчас нельзя. Нет традиции, которой можно было бы себя противопоставить. Кроме того, здесь все политика.

Но не унывайте, а радуйтесь и веселитесь, кажется, я еще раз отыграюсь на остроумии.

Есть кое-какие возможности катабазиса.

Итак, шлите рукописи.

Да, еще одно. Здесь нет наших книг. Пойдите к Ионову и предложите купить их, если они есть у Вас, для заграницы. Связывайтесь, одним словом, с Госиздатом. Одновременно продавайте Поэтику в Москву (одновременно с заграницей), для этого поезжайте к Брику и Фиме <Равделю?>. Люся <Шкловская-Корди> его знает.

Убедительно прошу Вас, во всяком случае, не голодать, это устаревшая привычка.

Что Володя? Он загадочно молчит.

Борик, зайди к моим деткам и поцелуй их от меня.

Немецкой культуры мы не видим. Мы в Берлине, как масло на воде.

Но немцы народ не вредный. Работники и голодуны. По этому случаю целую Вас всех.

Пишите больше. Пишите частные статьи с общими выводами. Ну, всего хорошего. Пришлите на адрес, который тебе скажет мой обратный тезка <Томашевский>, и статью о крокодиле. Все рукописи на него. Почтой, а не оказией.

Ваш уважаемый

Пушкин.

Привет всем.

С нетерпением жду 4 номера Записок.

Шкловский – Тынянову и Эйхенбауму

<22 октября 1924>

Дорогие друзья.

Говорю с вами голосом, охрипшим от молчания.

Не знаю, <с> чего начать.

Я купил себе квартиру на Арбате, что должно мне дать комнату для работы. Будем верить. Но ведь вас младенцем не удивишь.

Но для друзей будет койка для ночлега.

Теперь о формальном методе.

1) Внешняя история.

Бухарин имел на похоронах Брюсова разговор с Абр<амом> Эфросом. Сей недостоверный жид передавал, что разговор шел о форм<альном> методе. Бухарин говорил: мы (марк<систы>) или они (форм<алисты>) представляем сейчас Россию.

Эфрос предложил тут же синтез.

2) Каменев говорил с Маяковским о наших ленинских статьях и выражал удивление, каким образом Эйхенбаум и Тынянов, не зная Ленина, так поняли его личность. Он говорил, что все написанное изумительно совпадает с живым Лениным. Это приятно все всяких соображений.

Мы правы. Наш путь, а не путь биографии и марксизма, ведет к формуле.

Кроме того, вероятно, можно будет издать сборник с пред<исловием> Каменева.

Итак, Опояз занимает по мандату, нами подписанному, много времени и пространства.

И все было бы хорошо. И Бориса все знают, и Юрий популярен в рабочих массах, и Томашевский вызывает всеуважение.

Но я не работаю, и книга моя «Современная русская проза» ползет в разные стороны.

Я обвиняю Москву.

Но, друзья, нигде наша не пропадала.

Предлагаю план книги.

Название «Письма о темных людях», или «Ленинградские письма», или еще что-нибудь.

Содержание: теоретическая переписка Опояза по текущим вопросам. Мы пишем цепью друг другу и соборно. Письма кроют современников и являются журналом. Все формы допустимы. Сюда же задания, и прогнозы, и самые широкие вопросы.

Нам ведь не важен Лермонтов, а важна наука о<б> искусстве.

Как Вам нравится?

Участвующих, значит, человек 6.

Книгу нужно сделать в 6 недель, что ли. И всадим академический быт, и быт вообще, наших жен и проч. <и> проч.

Издателя найдем. Я продал все, что написал, и еще что-то. (Кстати, написал роман.)

Скоро приеду в Москву. Нужно скорее написать в Прагу к Роману о книге. Разного лоскут<а> не помешает. Пришьем Брика. Пит<е>р пишет ему укоризненное письмо, а он должен ответить.

Статью о сюжете не знаю как писать. Право слово, лучше, если Жирмунский. Я ведь себя не изучал. Целую всех. Вас всех. Приеду плакать у вас на груди.

Пишите теоретические письма. Мы отвечаем за свое время.

Виктор

Шкловский – Эйхенбауму

<13 июля 1926>

Дорогой Эйхенбаум.

Целую твою седеющую голову.

Ты мой друг, а Роман Якобсон – явление стиля.

Его же «ни съесть, ни выпить, ни поцеловать».

Если декан-Тынянов с тобой и если этот еж ежится в попутную сторону, поцелуй его.

Говорю тебе и ему. Я одинок и несчастлив.

Написал небольшую книгу о Горьком (три листа или меньше) и пишу еще брошюру под пышным названием «Ответ Льву Троцкому и Юрию Тынянову».

Литературная изменчивость, т<о> е<сть> смена школ, есть частные явления в законе неравенства, а не основной эстетический факт. Или, соотнося, не забывай соотнесенного.

И вообще относись ко мне хорошо.

Да! (из Пшибышевского). Да, это я буду писать вместе с Вами статью в сборнике под названием, что ли, «Бессюжетное кино».

Привет даче.

Что касается Никиты <Шкловского>, то он ласков, мил, коварен, как его престарелый отец.

Итак, оставь мне место в сборнике.

Я еду в Крым.

Мое несчастие весело, но солнце ко мне несправедливо.

Твой Виктор.

Меня перевели на грузинский язык и еще что-то.

Шкловский – Эйхенбауму

<31 декабря 1927>

С новым годом, Борис.

Встречаю его больным. Воспаление нервов руки + безденежье. Виновен Л. Толстой. Я борюсь с ним и хром (на руку), как Яков.

Через 10–15 дней приеду в Питер с черновиком книги. Думаю, что листов 15. А больно.

Всего слабее пока у меня ненаписанные главы: 1) Сюжет, 2) Герои. № 2, мне кажется, непонятен.

У меня болели дети свинкой. А сейчас у меня котенок, который мне мешает спать. Кино я на время положил в коробочку.

Что ты пишешь.

Ты! Тайный подстрочник толстовцев. Если бы ты исчез, то они не смогли бы прочесть его рукописи.

Дочитываю последние книжки. Портреты генералов дал Л. Н. Толстой по шеститомному Мих<айловскому>-Данил<евскому>. Военный зал Зимнего дворца. Очень смешно. Поэтому генералы (с лица) конкретней «героев». Сам же Толстой – Тентетников с генералами.

Ну и вот. Не <нрзб.>. В довершение неприятностей у меня гостит 10 дней чужой мне человек. Мешает думать, хотя и живет под столом.

Эх, Боря. Крутимся мы, как Флетчеровские трубы (против ветра).

Мой дорогой, главное – помни, что ты красивый.

Упаковываю Т<олстого> в чемодан, книга не лезет. Облизываюсь на твое умение коротко цитировать. Цитат у меня 50%.

Поклоны детям, Рае <Эйхенбаум>.

А все остальное пошли на десятилетие подальше.

Пишу организованно.

Твой Виктор.

Собственный большой привет с 28 годом – больше 14 лет.

Шкловский – Эйхенбауму

<16 января 1928>

Дорогой Боря.

1) Болит рука. Нет денег: съел Толстой.

2) 23‑го буду в Питере с книгой.

Желаю тебе счастья.

Ничего не знаю о языке Толстого.

А читать его устал.

Хорош<о> Ж<ирмунскому>, у него водопровод.

Ты что делаешь? Узнай мне быта ради, который из приказчиков Смирдина писал. (Не Цветков?)

Твой Виктор.

В моей книге есть социалистический анализ.

Горечи и у меня много.

Глотаю – полезно для желудка.

Шкловский – Эйхенбауму

<24 февраля 1929>

Милый Боря.

Я очень страдаю.

Тяжело знать все наперед, что будет написано о твоей (моей) книге.

У меня подушка во рту. Твоего Льва в «На посту» будут хвалить, а моего Льва очень ругать.

Б…и.

Я предлагаю тебе и Юрию: составим тезисы и выступим в Москве академично и вместе.

Грому будет много.

Тема – Методы истории литературы.

Я злой и твой даже злой.

Виктор

Шкловский – Эйхенбауму

<26 апреля 1929>

Милый Боря,

мне нужно ехать отдыхать.

Я устал.

Мое прошлое