Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

«Смерть Вазир-Мухатара» и «Поручик Киже» – это вершины, на мой взгляд, творчества Тынянова. Здесь нет вписывания в историю современности. Есть раскрытие истории через сюжеты, что есть предмет и действие, его исследующее, присущее именно этому времени, вскрывающее противоречия именно этих эпох.

Юрию Николаевичу захотелось на какой-то период превратить удачу в стиль, и он создал еще две новеллы – «Восковая персона» и «Малолетний Витушишников». А. Белинков с необыкновенной точностью показывает, как ошибся Тынянов, когда он неточно описал, превосходно зная материал, петровскую кунсткамеру. В петровской кунсткамере были сосредоточены натуралии и раритеты. Раритеты – это вещи редкие, обычно уродства. Натуралии – это истинные предметы для коллекционирования. Например, гербарий состоит из натуралий, а двуглавый теленок рядом с трехглавым – оба только раритеты. Петр интересовался раритетами, но больше интересовался в своей государственной деятельности натуралиями.

Из белинковского анализа Тынянова ясно, что предмет не надо рассказывать как поразительный, его надо показывать как ясно видимый, как точный, как непохожий на другие. Но не надо увлекаться сенсационностью изображения.

В главе 6‑й «Восковой персоны» рассказывается про великую стрельбу в городе Петербурге и о парусах над городом. Композиционную роль это выполняет. Автору нужно было описание паники в городе: люди не знают – шведы ли пришли или Нева поднялась. Потом оказывается, что это чудит новая императрица Екатерина I: безутешная вдова великого Петра таким способом поздравляет столицу с 1‑м апреля и хохочет, задирая ноги. Это очень сильная сцена, но она не столько натуральна, сколько раритетна, она написана стремительно, как сон перед увиденным тревожным пробуждением. Но мне Екатерина Алексея Толстого, купающаяся в пруду, барочная, похожая на вырезанное из дерева украшение к голландским часам, кажется реальнее, натуральнее. Я понимаю любовь к ней Петра, она удивительна, но это «натуралия», а не раритет.

Петр умер, но дело, которое он сделал, было реально. Петербург заливало, но город был построен в низкой дельте не в шутку. Его заливало так же, как заливало и многие другие города, поставленные на плоских берегах морей. Грузы можно было возить только по рекам и каналам, торговые города располагались в низинах, наводнения им были знакомы. Правда, петербургские наводнения были самые острые. Выбор места для постройки города был дерзостью Петра, но не безумием. Натуральность поступков Петра есть у Тынянова в характере Меншикова, Ягужинского. Но кунсткамера, стиль, почерк заменили узор, заменили знаки системы, через которые раскрывается время.

Таким же отступлением от блистательной тыняновской линии, как показывает А. Белинков, был «Малолетний Витушишников».

К роману «Пушкин» Тынянов шел всю свою жизнь. Он был прежде всего человеком, влюбленным в Пушкина. «Тынянов проверяет Пушкиным русскую литературу», – говорит А. Белинков. Но болезнь сминала крупнейшего нашего писателя. Юрий Николаевич был болен рассеянным склерозом, который тогда еще не умели лечить. Склероз маленькими бляшками овладевает нервными центрами, как будто враг вошел в город, захватывая телефонную станцию, путает регулировку города, тушит огни ночью. Юрий Николаевич долго боролся; болезнь то отступала, то наступала. «Пушкин» написан превосходно, с огромным знанием предмета, с огромной любовью. Пушкин входит в жизнь, оспариваемый всеми и всех ослепляя. Люди смотрели на солнце Пушкина, щурясь. Они хотели бы щуриться от недоверия и презрения, но Пушкин несомненен, как будущее.

Книга Тынянова о Пушкине – настольная книга у всякого человека, который изучает Пушкина, потому что она вдохновенна и основана на неисчерпаемом материале. Но и к ней можно приложить упрек: она несколько литературна. Великий поэт Пушкин был менее литературен, более жизнен, более страстно жаден к жизни, чем поэт, описанный Юрием Николаевичем. Любовь Пушкина к родной стране, его ненависть к тирании, его эротичность – все это не книга, это выращивается, додумывается на почве книги. Но первое единство, которое нужно вскрыть, – это сам Пушкин, но Пушкин, рожденный временем для того, чтобы увидеть это время, чтобы время само себя увидело.

Я подробно рассказываю о книге Белинкова. Она мне очень нравится – в ней есть личность Тынянова. Я считаю, что эта книга – одно из самых интересных явлений литературоведения нашего последнего пятилетия. Книга зрелая, опытная. Приятно видеть человека, который так обдуманно, серьезно и талантливо входит в нашу литературу.

У меня есть один упрек – стилистический. Иногда спокойный анализ, который так удается Белинкову, прерывается афоризмами. Я сам таким афористическим мышлением иногда страдаю. Иногда на афоризм закидывает Белинкова. Я думаю, что в следующей книге он стилистически станет самостоятельнее, тем более что последние главы его книги почти совершенно свободны от этого греха.

Мы получили книгу А. Белинкова – свежую, смелую, внимательную и очень талантливую. У него есть свой взгляд на русскую историю и литературу. И он нередко берется спорить с Тыняновым. Этот спор он умеет вести на равных. Но ценность ее еще и в том, что она выходит за границы монографии и не только разрешает важнейшие проблемы современного исторического романа, но и ставит коренные вопросы развития сегодняшней советской литературы.

Я жду от этого человека многого.

На Воробьевых горах

Наука нашего времени развивается поистине с ошеломляющей стремительностью. Она ломает прежние, многими годами сложившиеся представления о материальном мире. Она вторгается, наконец, своими точными методами исследования в область искусства, которая, как считалось прежде, неподвластна математическому анализу.

Что совершается сегодня в науке? Что волнует сегодня ученых? Каким видят они будущее своей профессии?

Чтобы ответить на эти и на многие другие вопросы, «Литературная газета» начинает публиковать серию статей, очерков и интервью о встречах ученых и писателей.

Об академике Андрее Николаевиче Колмогорове, специалисте по математической логике и кибернетике, который сейчас занялся и кибернетическим анализом законов стихосложения, мне, человеку иного поколения и иных методов работы, писать трудно. Вероятно, именно поэтому я так долго не мог приступить к этому рассказу, хотя побывал у Андрея Николаевича еще ранней весной.

По способу людей, которые взбираются на крутизну, я пойду зигзагами: это уменьшит для меня крутизну.

В первой четверти прошлого века для юноши Герцена до Воробьевых гор было далеко. Он вспоминает в «Былом и думах»:

Поездки эти были нешуточными делами. В четвероместной карете «работы Иохима», что не мешало ей в пятнадцатилетнюю, хотя и покойную службу состареться до безобразия и быть по-прежнему тяжелее осадной мортиры, до заставы надобно было ехать час или больше.

Путешествие прерывалось в зелени Лужников.

Здесь Герцен, его отец, гувернер и Огарев садились в лодку и переправлялись через Москву-реку, дальше юноши подымались по песчаному откосу: старик Яковлев – отец Герцена – отставал вместе с гувернером Карлом Ивановичем.

Юноши уходили вперед. На пустынных песчаных полянах Воробьевых гор лежали глыбы мрамора, заготовленные для постройки храма памяти 1812 года.

Архитектор А. Л. Витберг, гениальный неудачник, хотел воздвигнуть здесь здание, которое прославило бы победу русского народа. Храму не суждено было создаться, а Витберг стариком-изгнанником встретился с Герценом-изгнанником в Вятке.

Запыхавшись и раскрасневшись, стояли Герцен и Огарев: «Садилось солнце, купола блестели, город стлался на необозримое пространство под горой…»

На месте, где когда-то собирались ставить храм в честь военной победы, поставлено сейчас огромное здание университета во имя науки.

Поляны, поля, парки, леса вокруг Московского университета обширны: улицы, которые ведут к этим паркам, так длинны, что здесь иной климат.

В несколько минут я пронесся над Лужниками, там, где московское метро выбегает из-под земли; пролетел над рекой к университету. Река на полминуты открылась через стекла вокзала, расположенного под мостом.

В этом году несколько раз возвращалась зима.

Мелкий, еще не слежавшийся снег перекатывался из сугроба в сугроб, перестраивался в сложные рассыпчатые кривые, пересыпался среди еще