Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

К сожалению, вначале собиратель иногда не сохранял печатную обложку. Между тем печатная обложка является определенным художественным памятником; кроме того, на ней часто сохраняются выходные данные, отсутствующие на титульном листе, и упоминаются другие издания.

Книгу надо сохранять в целости.

Очень хороша библиотека В. Г. Лидина. Она состоит из ряда редкостей; ее недостатком я считаю несомкнутость собрания – так сказать, его раритетность.

Николай Смирнов-Сокольский издал книгу «Рассказы о книгах». Это большой том, тщательно изданный Всесоюзной книжной палатой.

Собрание Смирнова-Сокольского создается много десятилетий. Оно состоит из целого ряда отделов. Почти исчерпывающе представлены в нем альманахи, превосходно собраны издания петровского времени, собрано много, так сказать, уличных книг, которых почти никто не собирает, а между тем они тоже интересны.

Собрание сомкнутое. В нем хорошо представлены старые журналы, библиографии, иллюстрированная книга. Оно переросло масштаб частного собрания, заполнило большую квартиру, само по себе представляет интерес для научного описания.

Такая библиотека могла бы лечь в основу государственного собрания книг.

Такая библиотека не должна распасться.

Значение книги «Рассказы о книгах» в том, что она привлекает к книгособиранию внимание людей, которые раньше книги не собирали. Отдельные рассказы, вошедшие в эту книгу, проходили через газеты и тоже читались очень хорошо. Библиография неожиданно становится предметом для массового издания.

Рассказы интересны, но несколько разбросанны, вероятно потому, что библиотека неисчерпаема. Приятно, что в книге рассказано много историй о книгах как будто бы не редких и не знаменитых. Книга, внимательно дочитанная, поставленная в ряд с другими, почти никогда не разочаровывает.

В самом конце книги Смирнов-Сокольский рассказывает об издателе журнала «Сатирический вестник» Николае Страхове. Николай Страхов издал, кроме «Сатирического вестника», сатирическую книжку «Переписка моды» (1791) и «Карманную книжку для приезжающих на зиму в Москву старичков и старушек, невест и женихов, молодых и устарелых девушек, щеголей, вертопрахов, волокит, игроков и проч.». Эта книга, несмотря на свое безобидное название, – книга антикрепостническая и чрезвычайно любопытная. Я не согласен с Ник. Смирновым-Сокольским, что книга того же автора «Мои петербургские сумерки» (1810) показывает упадок писателя. Смирнов-Сокольский пишет:

Самодержавие сломило волю и дух сатирика, и в книгах этих слышатся лишь сентиментальные жалобы на обиды, помещены нравоучительные и религиозные рассуждения, горестные заметки, тенденциозные и неумные.

Книга эта у меня была: это крохотный томик, отпечатанный синей краской. Книжка смиренная и безобидная, но в ней, например, помещен рассказ о том, как дворовый, ставший пугачевским офицером, спас дворянина, который когда-то за него заступился. В заметке нет ни слова в осуждение пугачевщины, но зато есть точные и нигде в других местах не находимые сведения: например, что медный табельный знак заводского рабочего – тот знак, что вешался рабочим при входе на завод, – служа как бы рабочим документом, был пропуском в пугачевской армии. Рассказ называется «Благодарность».

Во всяком случае, то, что написано Смирновым-Сокольским об Н. Страхове, интересно, ново и показывает пользу дочитывания книг. Но исчерпать книгу, конечно, невозможно.

Сборник Смирнова-Сокольского хорошо иллюстрирован, снабжен обстоятельной библиографией, но не имеет указателя.

У нас боятся указателей, а между прочим, именно в таких сборных книгах, которые потом могут служить и справочником, указатель необходим.

Мало в книге точных описаний книг, не показана их внешность, их обложки, характер иллюстраций. Между тем Смирдин, о котором пишет Смирнов-Сокольский, – это создатель нового типа книги, и об этом надо бы написать. Книга всегда интересна в целом.

Например, «Мнемозина» (полужурнал, полуальманах, издававшийся Одоевским и Кюхельбекером) была своеобразно проиллюстрирована. Тема одной из иллюстраций: человек, не узнающий себя в зеркале. Эта тема и подпись под ней стали источником эпиграфа к «Ревизору» Гоголя.

Я понимаю, что собиратель побоялся упреков в хвастовстве, не захотел любоваться своими редкостями, но напрасно: в этих делах скромность не украшает.

Напечатана книга Смирнова-Сокольского хорошо, но черная краска на иллюстрациях кажется сероватой: для иллюстрации взята слишком крупная сетка.

Цветные иллюстрации даны нарядно, но на моем экземпляре есть некоторое несовпадение досок на портрете Пушкина и Крылова.

Как ни трудно этого добиваться, но библиографические издания должны быть образцами для издательств.

Суперобложка и переплет очень хороши.

Замечательно не только собрать изумительную по своей полноте библиотеку, но и, прочтя ее, передать другим в своем рассказе свежесть впечатления.

Кто виноват?

Толстой говорил, что Герцен – писатель, равный нашим первым писателям.

Наша интеллигенция, – записал он в дневнике в 1905 году, – так опустилась, что уже не в силах понять его. Он уже ожидает своих читателей впереди. И далеко над головами теперешней толпы передает свои мысли тем, которые будут в состоянии понять их.

Без Герцена мы не можем понять до конца самого Толстого, понять Достоевского, Салтыкова-Щедрина. Имя Герцена с уважением вспоминал Ленин. Читать Герцена – наслаждение. Это остроумный, глубокий писатель, умело заинтересовывающий читателя, сообщающий ему самые глубокие мысли.

Герцен почти не издавался при царской власти. Перед революцией он был издан под редакцией Лемке и должен был пойти приложением к «Ниве».

Только что вышел советский Герцен. Насколько я знаю, тираж был определен в 25 тысяч. Собрание сочинений пошло плохо, последние тома допечатывались в 15 тыс. экземпляров. Теперь его уценили.

Как же получается, что один из величайших русских писателей, книг которого нет и не было на рынке, оказывается на складе? Нельзя сказать, что был завышен тираж, нельзя сказать, что плохой автор. Подумаем же: кто из нас виноват?

Как правило, мы не рецензируем собрания сочинений. Предполагается, что если мы издаем такое собрание, то автора уже все знают. Но массовому читателю неоткуда было так хорошо и издавна знать Герцена, чтобы приобретать многотомные его издания. Издание Лемке любопытное, но трудное, произведения в нем расположены часто в хронологическом порядке, причем все тексты разрезаны на куски и один кусок вставлен в другой – для соблюдения той же хронологической последовательности.

Книгу сейчас в магазине рассматривать нельзя, – нет места на прилавке. Ее и не кладут для того, чтобы ее можно было перелистывать: говорят, что читатели замарают страницы. Книг по Герцену у нас много, но они выходили малыми тиражами. Среди них есть интересные, но нет доступных широкому, массовому читателю. Герцена мы будем издавать нескоро, да и как же снова издавать книгу, если она лежит на складе?

Что бы нужно было сделать?

До выхода начать понемногу печатать Герцена (у него есть маленькие статьи – точные, построенные как крошечные памфлеты, как фельетоны) по разным поводам, в разных изданиях, самых популярных. Герцен был бы интересен и для «Науки и жизни», и для «Огонька», и для «Работницы», и для любой газеты. К Герцену нужно было приучить читателя. Его нужно было читать по радио, устраивать о нем передачи по телевидению. Ведь на пыльные полки складов легло не просто несколько тысяч комплектов книг, – легло знание о великом писателе. Книгу мы издали, издали хорошо, но продать не сумели. Убыток же выражается не в десятках, не в сотнях тысяч рублей, – основной убыток – это непрочтенный Герцен.

Издали мы Лескова – и тоже уценили. Опять не было никаких рецензий, опять о нем не напомнили, нигде не напечатали, не «показали» читателю. Так же мы уценили Глеба Успенского.

Уцениваем книги по искусству – книги драгоценные, хорошо изданные, с хорошими иллюстрациями.

Мы не знаем, как и где надо торговать книгами. Вот, например, книги по истории русского искусства, мне кажется, должны продаваться и в Кремле, где есть книжный киоск, есть народ, который смотрит соборы, тысячи