Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

исследователь, но в том виде, в котором переписка дана, самой безличностью комментариев, причесанностью их ослабляется и обламывается острие переписки. План издания этих томов содержит компромисс между исследовательским и житийным типом.

В то же время мы не видим, что за дело, которое ведет Чертков совместно с Толстым, мы не имеем, например, списка изданий «Посредника».

Дело не комментируется, оно не связывается с основным литературным делом. Исключение из безличного комментаторства 85‑го тома представляет справка об отношении Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина к Толстому. Но и здесь работа не доведена до конца.

Подробности дальнейших отношений Салтыкова с «Посредником» остаются невыясненными: ни в письмах Черткова к Толстому, ни в каких-либо других документах, сохранившихся в архиве «Посредника», о нем больше не упоминается. По сведениям А. К. Чертковой, произведения его, намеченные для издания в «Посреднике», – «Рождественский рассказ» и «Бедный волк», не были напечатаны вследствие несогласия его сделать в них те сокращения, о которых просила его редакция.

Между тем рассказы Салтыкова-Щедрина настолько малы, что можно было бы совместно с В. Г. Чертковым уточнить, что именно предполагалось сократить в «Бедном волке», а не писать путаного примечания со множеством местоимений.

Сейчас получается впечатление, что пять томов переписки Толстого с Чертковым не дадут нам ясной картины отношения Толстого с одним из виднейших толстовцев и что при работе очень часто придется игнорировать комментарии.

7

Я приношу извинения читателям за разбросанность своей заметки, она разбросанна и бессистемна как юбилейное издание: это – поиски по томам, попытка связать отдельные тома, стоящие в библиотеке, попытка понять, что же нового получил я, читатель, в результате десятилетней работы высококвалифицированной редакции.

Мне кажется, что первый вывод бесспорен: нужно издавать прежде всего неизданное. Нужно издать дневники, черновики «Войны и мира», черновики «Анны Карениной», нужно прежде всего издать основного Толстого.

Не нужно путать тип издания. Словари непонятных слов, даже тщательно составленные в такого рода изданиях, не нужны.

В общем получается следующая картина: при издании продвинуто вперед было не то, что в первую очередь нужно для читателя, а то, что сравнительно легче для издания.

Таким образом, оказалось, что издание дублирует прежде вышедшие издания и не имеет самостоятельного значения. Это не относится, как я уже говорил, к томам, содержащим первые произведения Толстого.

Наиболее подготовленными для издания оказались вещи, которые прежде готовили к печати близкие к Толстому люди!

Эти издания, несомненно, нужные в юбилейном собрании, как «Круг чтения» и т. д., вышли в первую очередь, потому что для их появления нужно было только снять цензуру.

Нужно доработать и выяснить до конца рукописный фонд Толстого для того, чтобы у нас не было неожиданностей, таких, какие мы имеем с «Воскресеньем».

Нужно объявить подписчикам, в каком состоянии находится работа над невышедшими томами, и дать точные сроки выпуска.

Нужно, хотя бы в журналах, сейчас напечатать основной материал. Я не согласен умереть, не дочитав Толстого. Читать Толстого – это мое право, я его не передоверяю редакции. Нужно опубликовывать материал сейчас, по радио. Толстой похищен у читателя, и качество работы, произведенной над ним, не оправдывает потерю времени.

Мы не имеем права выбирать у Толстого отдельные куски, мы хотим узнать его целиком, но метод издания сейчас именно и приводит к такому выбору – конечно, невольно.

О пользе личных библиотек и о пользе собирания книг в первых изданиях, в частности

Работать с книгой, не пользуясь государственными библиотеками, невозможно. Там ты не ограничен случайностью нахождения нужного тебе произведения.

Приучаясь пользоваться справочниками, приучаясь идти от книги к книге, приучаясь пользоваться научными журналами, в которых мысль дается в ее рождении, – привыкаешь мыслить самостоятельно.

Надо также приучаться обновлять и пополнять материал, с которым работаешь, никогда не останавливаться на уже достигнутом.

Один великий французский живописец говорил, что, если у тебя есть мастерства на миллион, прикупи еще на два су.

Это вновь приобретенное достояние обновляет то, что ты знал прежде.

Поэтому лестницы государственных библиотек священны, и те, кто ходят по этим ступеням, не разочаровываются.

Но книгу надо иметь и дома.

Библиотечную книгу читаешь в определенные часы; потом она от тебя уходит; ее нельзя размечать.

Своя книга остается дома, обогащается от чтения к чтению; в ней можно сделать отметку, к ней можно возвратиться.

Проходят годы, изменяется жизнь; ты возвращаешься к старой книге по-новому, примеряешь свой рост к ней, и оказывается иногда, что время тебя вырастило.

Очень важны книги, оставшиеся после работы. Они важны в своей совокупности, по неожиданности своей группировки.

К ним надо возвращаться для того, чтобы проверять себя; так, как художник возвращается к старым своим рисункам.

Иногда чистишь свою библиотеку, выбрасываешь из нее что-то, но как часто книга, от которой отказался, потом оказывается нужной.

Надо накапливать книги, знакомясь с человеческим опытом, – пускай они лежат вокруг твоей мысли, становясь твоими – кольцо за кольцом, так, как растет дерево, пускай они подымаются со дна, как коралловые острова.

Если от книг становится тесно и некуда поставить кровать, то лучше заменить кровать раскладушкой.

Я собирал книги, собрал хорошую библиотеку по старой русской прозе. Она сейчас не у меня – она стала частью библиотеки Союза писателей.

Я скучаю по ней, потому что она заперта в шкафах, и я слыхал, что ее теперь редко читают.

Между тем стихотворение, роман исследователю и писателю надо прочесть там, где они были в первый раз напечатаны. Работа творца не совместна, но она обща, она делается им вместе с его временем, и Пушкина, Толстого, Блока, Маяковского надо проверять и в журналах, в которых они были напечатаны, надо увидать их в хоре времени.

Поэтому самая маленькая библиотека, оставшаяся у человека, драгоценна, поэтому никакие сборники – «русская новелла», или «русский фельетон», или «русская поэзия» – не заменят до конца чтения первого издания.

Не надо все читать по первоисточнику, но возвращаться к первоисточнику, проверить себя на нем – необходимо.

Кроме того, книга сама по себе художественное произведение. Нужно уметь ее видеть, нужно уметь воспроизводить чудо старой книги – чудо человеческого труда.

Мы, например, пользуемся в современной книге черным набором и белым полем; издатели первых веков книгопечатания, используя шрифты примечаний, создавали страницу книги из черного набора и более ослабленного черного цвета примечаний, у которых кегль меньше и очко набора тоньше. Так создавалась разнообразная книжная графика, обогащенная заставками, тесно связанными с набором.

Не нужно думать, что все это интересно только для гурманов. Русская лубочная книжка, массовая книга, набранная, например, в XVIII веке в типографии Решетникова, по набору заголовков, виньеток была художественна.

Народ любит и понимает книгу.

Создавать массовую книгу можно, только зная весь опыт книгопечатания.

Мы иногда делаем нарядную книгу, пользуясь опытом конца XIX века: тогда художественная книга – так же, как это часто происходит и сейчас на Западе, – была книгой малотиражной.

Поэтому для нее не берегли бумагу, а в массовой книге бумага – драгоценность.

Древние «Эльзевиры», «Альдины», книги с изображением якорей и дельфинов как марок издательств были книгами, напечатанными на дорогой бумаге; но мы можем и сейчас частично пользоваться их опытом в массовой книге.

Частные собрания книг для нас драгоценность, потому что они сохраняют книгу. Книга должна иметь друга, иначе она растеривается, зачитывается.

У нас есть сейчас несколько замечательных книжных собраний. Одно из этих собраний принадлежит Ивану Никаноровичу Розанову; оно составлено в результате работы двух поколений и содержит в себе главным образом книги по русской поэзии с сохранением первоначальных обложек. Большинство книг – с автографами.

Превосходное собрание русской поэзии двадцатого века осталось