Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

но для чего в советском издании подменивать Павла Наполеоном, делая натяжки и ошибки, – понять труднее.

К стихотворению «Я памятник себе воздвиг нерукотворный» дано примечание только о том, что «стихотворение является вольным переложением оды Горация, с заменой соответствующих мест характеристикой собственного творчества».

Стиль, можно сказать, «деловой». Но содержание неверное.

Граждане комментаторы, нужна точность!

Юбилейное издание Толстого

1

24 июня 1925 года по постановлению Совета народных комиссаров началась работа по изданию первого полного собрания произведений Льва Николаевича Толстого.

Прошло десять лет. У нас юбилей издания.

Вышло 24 тома. Эти тома вышли пока не по порядку: у нас есть цикл ранних произведений Толстого, «Анна Каренина», «Война и мир», «Крейцерова соната», «Воскресение», два тома писем и два тома дневников.

Приблизительно за десять лет издана четвертая часть издания. У нас на руках 85‑й том, который, по словам предисловия, только первый из пяти томов переписки Л. Н. Толстого с В. Г. Чертковым.

Таким образом, если темп издания не будет убыстрен, то издание займет 40 лет, т. е. не будет выполнено людьми, которые его начали.

Академические издания вещь очень сложная, и простое указание на медлительность издания не является еще решающим аргументом.

Но наше поколение имеет право прочесть полного Толстого. Если по каким-то соображениям это сделать трудно, если задерживается редакционная работа, то это обозначает только, что нужно воспитывать новых редакционных работников (за десять лет это было вполне возможно), и обозначает, что в первую очередь нужно издать неизданного Толстого.

Если бы мы имели тома в ином выборе, то дело обнародования Толстого было бы подвинуто вперед гораздо больше, чем сейчас.

2

Первый том юбилейного издания начинается с предисловия редактора Черткова. Предисловие это выражает озабоченность редактора тем, что «оставшийся после Толстого богатый и разнообразный материал местами содержит в себе идейные противоречия, вполне понятные при непрерывном развитии сознания Льва Николаевича на протяжении его долголетней жизни. В молодости он естественно придерживался обычного мировоззрения людей его круга. Поэтому в его писаниях первого периода можно найти немало мыслей, несогласных с его позднейшими взглядами (как, напр., проекты изменения государственных законов, рассуждения узкопатриотические, религиозные мысли, близкие к учению церкви, и пр.). Но уже в этих его писаниях даже первого периода, особенно в дневниках, видны зачатки того мировоззрения, которые он с окончательной ясностью и полнотой выражал после внутреннего переворота в своей жизни.

Редактор опасается за идеологическую невыдержанность Толстого.

Эта тенденция приведения Толстого к определенному мировоззрению, перерасчет его хотя и не осуществлены в издании, которое, благодаря тому что оно полное, все же объективно, но в отдельных томах, например в томе начала переписки Толстого с Чертковым, тенденции приглушенно сказались.

Первый том вышел под редакцией А. Е. Грузинского и М. А. Цявловского. Материал этого тома драгоценен. Мы имеем, кроме «Детства» с печатными вариантами, черновые тексты «Детства», варианты во второй и третьей редакции, юношеские опыты, различные отрывки 1847–1852 гг., кусок перевода Стерна, рассуждения о Руссо, «Историю вчерашнего дня».

Целый ряд вновь напечатанных материалов имеет самостоятельное художественное значение, и все они заново открывают нам Толстого.

Оказывается, в «Детстве и отрочестве» было свое сюжетное построение. Семья, про которую мы читали, была семья по замыслу несчастная. Это как бы выросшая семья Анны Карениной от Вронского. Мать героя ушла от своего мужа князя к отцу героя.

Характер отца, наружность его описаны с точностью, потом снятой.

Большой, статный рост, странная, маленькими шажками, походка, привычка подергивать плечом, маленькие, всегда улыбающиеся глазки, большой орлиный нос, неправильные губы, которые как-то неловко, но приятно складывались; большая, почти во всю голову, лысина и недостаток в произношении, – вот наружность моего отца с тех пор, как я его запомню, – наружность, с которой он умел всем нравиться, прослыть и действительно быть человеком à bonnes fortunes. Что он нравился женщинам, это я понимаю, потому что знаю, как он был предприимчив и сладострастен, но какой у него был корешок, чтобы нравиться людям всех возрастов, сословий и характеров: старикам, молодым, знатным, простым, светским, ученым и в особенности тем, которым он хотел нравиться?

Он умел взять верх в отношениях со всяким. Не бывши никогда человеком очень большого света, он всегда водился с людьми этого круга и так, что был уважаем.

С этим человеком живет женщина, его любящая, женщина большого света, и ее дети не имеют фамилии, не имеют положения в обществе.

Все сцены «Детства и отрочества», если принять во внимание этот вариант Толстого, приобретают новый смысл. Например, история о том, как приказчик Яков хочет взять деньги из имения госпожи и перевести на господина, приобретает совсем другой характер и имеет свое сюжетное завершение в ныне опубликованном варианте.

Отношение Карла Ивановича, бабушки, все они переосмысливаются. Существует еще один герой – старший брат, законный сын, – возможность сюжетных споров, резких столкновений, и все это Толстой снимает потом, он уничтожает сюжет, превращая повесть в чистое описание подробностей.

В то же время он уменьшает количество аналитических мест и сокращает эротическую линию, которая по плану должна идти через все произведение.

Дворянская, барская жизнь у Толстого, ее описание приобретают новый характер. Толстой из книги в книгу описывал человека, который входит и не знает, так ли он вошел, по-разному мотивирует этого героя, стесняющегося, неуверенного в себе. Сперва он его мотивирует внешними обстоятельствами, и то, что ему не удалось в Николеньке и в образе матери Николеньки, было осуществлено в Пьере Безухом и в Анне Карениной.

Мир раннего Толстого не мир comme il faut, но это мир, в котором ничего не должно происходить, из‑за этого, вероятно, снимается сюжет и в «Детстве», и в «Казаках». Неполноценный, зажившийся мир Толстого утверждает свое право на неподвижность. Все должно быть на своем месте, и важно только найти, определить свое место, свое правило. Поэтому вещи не должны быть переименованы, они должны быть только названы и анализированы.

Поэтому молодой Толстой последовательно борется со сравнениями. Я приведу длинную цитату, имея на это право потому, что драгоценные публикации Толстого чрезвычайно мало критически осмыслены и даже описаны.

У французов есть странная наклонность передавать свои впечатления картинами. Чтобы описать прекрасное лицо, – «оно было похоже на какую-то статую», или природу – «она напоминала такую-то картину», группу, – «она напоминала сцену из балета или оперы». Даже чувства они стараются передать картиной. Прекрасное лицо, природа, живая группа всегда лучше всех возможных статуй, панорам, картин и декораций.

Вместо того чтобы напомнить читателю, настроить воображение так, чтобы я понял идеал прекрасного, они показывают ему попытки подражаний.

Что еще страннее, это – то, что для того, чтобы описать что-нибудь прекрасное, средством самым употребительным служит сравнение описываемого предмета с драгоценными вещами… Ламартин, описывая свои впечатления на лодке посреди моря, когда одна доска отделяла его от смерти, говорит, что описать, как хороши были капли, падавшие с весел в море… Прочтя эту фразу, воображение мое сейчас же перенеслось в девичью, и я представил себе горничную с засученными рукавами, которая над серебряным умывальником моет жемчужное ожерелье своей госпожи и нечаянно уронила несколько жемчужинок… а о море и о той картине, которую с помощью поэта воображение рисовало мне за минуту, я уже забыл.

Система видения мира у Толстого другая, чем у Ламартина и у Бальзака, с которыми он полемизирует тут же рядом.

Магазины антикварных вещей, комнаты, полные сокровищами, накопленными ростовщиками, соседят с повышающими сравнениями Бальзака и враждебны Толстому. Толстому