Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

важно доказательство обычности и типичности вещи. Толстой стремился к стабилизации своего мира.

Влияние Стерна очень сложное, и если для писателя XVIII века фраза – «Господин читатель, кто ты таков ни есть, для меня все равно, лишь только будь человек добродетельный» – означает противопоставление добродетели породе, происхождению, то Толстой в опубликованном сейчас предисловии описывает своего читателя, отделяя его этим описанием от обычного читателя 40‑х годов. Он отбивает своего читателя от критики, архаизирует его, он защищает во имя добродетели людей хорошего круга. Споры, начатые Руссо, повернулись круто.

Чтобы быть приняту в число моих избранных читателей, я требую очень немногого: чтобы вы были чувствительны, т. е. могли бы иногда пожалеть от души и даже пролить несколько слез об вымышленном лице, которого вы полюбили, и от сердца порадоваться за него, и не стыдились бы этого; чтобы вы любили свои воспоминания; чтобы вы были человек религиозный; чтобы вы, читая мою повесть, искали таких мест, которые заденут вас за сердце, а не таких, которые заставят вас смеяться; чтобы вы из зависти не презирали хорошего круга, ежели вы даже не принадлежите к нему, но смотрите на него спокойно и беспристрастно, – я принимаю вас в число избранных.

Исчерпать новизну толстовских текстов я не могу и попытаюсь пойти по линии выяснения того, что стоила Толстому неподвижность мира, которую он доказывал.

Толстовский реализм компромиссен, и Толстой знал про мир не то, что он о нем писал. Правда не была еще героем его рассказов.

В «Севастопольских рассказах» Толстой пишет о простых верных людях, русских солдатах и офицерах, он настаивает на этих образах в «Войне и мире» и одновременно он составляет теперь опубликованную в 4‑м томе юбилейного издания В. И. Срезневским записку об отрицательных сторонах русского солдата и офицера. Мы узнаём из этой записки толстовское деление людей по разделам, узнаём разделы кавказских рассказов и узнаём то, что было от нас скрыто Толстым.

Солдат имеет по закону только строго необходимое, а в действительности менее того, чтобы не умереть человеку сильного сложения – от голода и холода слабые умирают. Наказание солдата за малейший проступок есть мучительная смерть, высшая награда – отличие, дающее ему право, присущее человеку, – быть не битым по произволу каждого. Вот – кто защитники нашего отечества.

У нас есть солдаты трех родов – я говорю про армейские, которых знаю. Есть угнетенные, угнетающие и отчаянные.

Угнетенные – люди, сроднившиеся с мыслью, что они рождены для страдания, что одно качество, возможное и полезное для него, есть терпение, что в общественном быту нет существа ниже и несчастнее его… Зародыш чувства мщения есть в душе каждого, но оно слишком глубоко подавлено угнетением и мыслью о невозможности осуществить его, чтобы обнаруживаться. Но, боже! какие ужасы готовит оно отечеству, когда каким-нибудь случаем уничтожится эта невозможность. Теперь же чувство это являет себя в те минуты, когда мысль о близкой смерти уравнивает состояние и уничтожает боязнь. В бою, когда сильнее всего должно бы было действовать влияние начальника, солдат столько же, иногда более, ненавидит его, чем врага, ибо видит возможность вредить ему. Посмотрите, сколько русских офицеров, убитых русскими пулями, сколько легко раненных, нарочно отданных в руки неприятелю, посмотрите, как смотрят и как говорят солдаты с офицерами перед каждым сражением: в каждом движении, в каждом слове его видна мысль: «не боюсь тебя и ненавижу». Угнетенный солдат не боится ни физических, ни моральных страданий и оскорблений: первые дошли до такой степени, что хуже ничего не может быть, – смерть же для него есть благо, – последние не существуют для него.

…Угнетающие солдаты – люди, перенесшие испытания и не упавшие, но ожесточившиеся духом. Их чувство справедливости – заставлять страдать каждого столько же, сколько они страдали. Угнетающий солдат сжился с мыслью, что он солдат, и даже гордится сим званием. Он старается и надеется улучшить свое положение – угнетением и кражей. Он открыто презирает угнетенного солдата и решается высказывать иногда чувство ненависти и ропот начальнику. В нем есть чувство сознания своего достоинства, но нет чувства чести; он не убьет в сражении своего начальника, но осрамит его. Он не украдет тулупа у товарища, но украдет порцию водки. Он так же, как угнетенный, невежествен, но твердо убежден в своих понятиях. Его оскорбит не телесное наказание, а оскорбит сравнение с простым солдатом.

Отчаянные солдаты – люди, убежденные несчастьем, что для них нет ничего незаконного и ничего не может быть худшего. О будущей жизни они не могут думать, потому что не думают. Для отчаянного солдата нет ничего невозможного, ничего святого: он украдет у товарища, ограбит церковь, убежит с поля, перебежит к врагу, убьет начальника и никогда не раскается.

Угнетенный страдает, терпит и ждет конца. Угнетающий улучшает свой быт в солдатской сфере, в которой он освоился. Отчаянный презирает все и наслаждается.

Эта армия, в которой одни солдаты стреляют в своих офицеров, другие переходят к врагу, эта армия не совпадает с той армией, которая описана в «Севастопольских рассказах».

Лев Толстой начал свою литературную деятельность при существовании крепостного права, но уже в такое время, когда оно явно доживало последние дни (Ленин).

Отношение Толстого к современности не так просто, как кажется редактору издания, оно не сводится «к обычному мировоззрению людей его круга».

Толстовский реализм первого периода неполный, он не мог себя выразить в «Севастопольских рассказах», он не мог себя выразить и в «Войне и мире», представляющем, как я уже писал, идеализацию Крымской кампании. Неподвижность мира – это было то, в чем заинтересованы были люди толстовского окружения. Это был идеал, который Толстой частично пытался отобразить в своих произведениях.

Дворянская семья с бытом, Ясная Поляна как бы вечны у Толстого, в его первоначальной идеализации. Этот мир надо описать как вечный, не сдвигая, не осложняя, не сравнивая.

Но натяжение возрастало. В «Войне и мире» история не влияет на героев, она смешивает их жребии, устраивает им встречи, разлучает их, примиряет, но не изменяет внутренне. В «Анне Карениной» история, т. е. современность, входит окончательно в дом Толстого. Он пишет: «у нас теперь, когда все это переворотилось и только укладывается, вопрос о том, как уложатся эти условия (об урожае, найме рабочих), есть единственный важный вопрос в России».

От попыток замолчать внутренние конфликты Толстой приходит к последовательному ожесточенному их раскрытию, изменяя свой метод как художник, уходя от романа, от прежнего метода описания.

Семь томов, которые нам дало юбилейное издание, открывают нам в Толстом очень многое. Мы узнаём о том, о чем он молчал.

Борис Пастернак говорит, что в искусстве часто убирают лошадь, которая привезла телегу, оставляют одну повозку.

Художественно закономерно знать черновики Толстого, потому что это не художественные черновики только, а черновики нового мировоззрения. Без полного издания Толстого знать Толстого нельзя.

3

Мы имеем сейчас томы «Войны и мира». Это – томы 9–12. Эти томы мало продвигают обнародование неизданного Толстого. Правда, в издании Толстого 1929 года текст «Войны и мира» дан по третьему изданию собрания сочинений, а в академическом издании издатель Грузинский выбрал пятое издание 86‑го года как основу своего текста. Но основания этого выбора несколько неубедительны.

А. Е. Грузинский пишет:

Мы знаем, что корректур этого (1886 года. – В. Ш.) издания сам автор, вообще говоря, не читал, но не исключена возможность предположения, что в отдельных случаях он мог давать свою санкцию на ту или иную поправку (в вариантах отмечены такие места). Все это позволяет